Вскоре после этого нас распустили вплоть до особого распоряжения, и здесь пришлось окунуться в самый водоворот пробуждающегося сознания собственных сил у низшего класса. На железной дороге творилось что-то ужасное. Солдаты бравировали своей циничностью, оскорбляли на каждом шагу всех тех, кто, по их представлению, был приверженцем старого режима. Кое-как я добрался домой. В нашу станицу, находившуюся далеко от железной дороги, еще не докатилась волна безумства. Жизнь протекала еще в старых рамках. Но потом, когда разгоревшиеся страсти достигли своего апогея и вылились в выступление большевиков и они захватили высшую правительственную власть в свои руки, то уже и в станицу стали проникать провокаторы, и началась подпольная работа. Казаки, возвратившиеся с фронта, были почти все самыми ярыми большевиками. Приходилось только удивляться, как могли люди, раньше отличавшиеся таким святым поклонением перед царем, олицетворявшим могущество России, теперь презирали эту же Россию. Казалось невероятным, как мог человек, воспитанный на самых гуманных принципах, вдруг терял голову, кричал о том, что у него кто-то пил кровь, кто-то на его несчастье строил свое благополучие, заглушал в нем стремление к правде. Тогда я объяснял себе это тем, что, значит, были какие-то причины, заставившие всю Россию с остервенением броситься на всех тех, кто так или иначе стояли выше. Мне кажется, что у революции было потому так много приверженцев, что она выставила слишком много лозунгов. Все те, кто так или иначе был чем-нибудь недоволен, шел за ней. Одним она давала землю, другим 8-часовой рабочий день, свободу печати, свободу слова и собраний, свободу личности и много-много хорошего обещалось великой бескровной революцией. Но когда она пошла совсем по другому руслу, многие спохватились, а было уже поздно. Да и спасение Родины шло слишком оригинально. Во всех этих благих начинаниях Россия отступала на задний план. Под лозунгом «Спасай Родину» скрывалось желание нажиться и самые низкие стремления. Как-то странно, с одной стороны, такое громадное напряжение сил, и моральных, и физических, такой успех, и, кажется, вот уже близко, и вдруг – крах, полнейшее поражение, и все лопнуло.
Весть об отречении императора Николая II от престола в пользу своего брата Михаила Александровича пришла к нам на Дон раньше, чем пришел манифест, подтвердивший эту печальную весть. Казаки приняли ее без всяких признаков радости; приходилось утешать себя тем, что Михаил, может быть, вступив на престол, успокоит волнение, но уже смутно чувствовалось, что события пойдут дальше этого. Когда же Михаил отказался без Учредительного собрания вступить на престол, ясно стало, что началась революция.
Я жил в то время в Новочеркасске. Сюда весть о случившемся дошла, конечно, гораздо позже, чем произошли все события. Когда стало уже официально известно об отречении и образовании нового Временного правительства, толпы распропагандированных солдат запасных пехотных полков с красными знаменами и плакатами, с пением революционных песен двинулись с манифестациями по всем улицам города. «Долой царизм», «Мир без аннексий и контрибуций», «Свобода, равенство и братство» – пестрело на всех плакатах. Чувствовалось, что что-то великое, страшное и вместе с тем печальное происходит на Руси. Горько и неприятно было читать различные брошюры и листовки, очерняющие царя и всю его семью. Кругом царила радость, блистали красные банты и тряпки, снимались портреты царской фамилии, но не радостно было на душе.
Страшная весть о бегстве с германского фронта наших солдат поразила громом. Столько лет усилий, столько пролитой крови русских солдат, и все это для того, чтобы даром отдать все своим же врагам. Позор, никогда не покрывавший наших солдат, не был теперь для них понятен. Нет царя, нет дома, пропаганда милостивых господ эсэров, эсдеков, кадетов и т. п. предателей России возымели свое действие на душу солдата. Преклонение перед Керенским и присными среди всей русской интеллигенции было громадно. Однако у нас на Дону никакого преклонения не было. Временному правительству, как законному, подчинились, и только. У нас, казаков, были свои интересы, своя жизнь. Наши полки еще держали фронт. Избранному временно атаману предстояло создавать Круг для обсуждения положения и выборов нового атамана. Сердце казака было гордо. Фронт казаками оставлен в последнюю голову, выступление большевиков в Москве задавлено казачьими полками. Казак верен дому и присяге.
