— Ладно, — сказал я. — Неделю буду подавать тебе завтрак в постель.
Она отстранилась и подняла голову, заглядывая мне в лицо. Желтая нитка соплей упала с ее носа мне на футболку.
— Не со мной, глупый. Проблемы с мамой.
Я нахмурился, вытащил пару бумажных салфеток из коробки и вытер сперва футболку, потом лицо Пич.
— А что не так с мамой? — спросил я. В сумасшедшей спешке домой я совсем о ней забыл.
— Она взбесилась, что ты сбежал, — объяснила Пич. — Все время кому-то звонила.
Я знал, что должен чувствовать себя виноватым, но единственными эмоциями, которые вызвали во мне слова сестры, были гнев и обида. Какого черта мама взбесилась, что меня нет дома? Это ведь
Да, я ушел из дома и никого не предупредил. И что? Мне просто не повезло, что моя недомолвка совпала с побегом серийного убийцы.
При мысли о Карле Паджетте я снова подумал о Пич. Как много она знала? Конечно, мама не сглупила и не стала рассказывать ей о нем.
Нужно было следить за словами.
Мы подошли к дивану и сели. Я спросил:
— Что тебя разбудило?
Она посмотрела на меня с ужасом в глазах, изобразить который под силу лишь шестилеткам.
— Я услышала ее крики.
Я мог бы счесть это преувеличением, но факт оставался фактом: реакции мамы были нездоровыми. Я вполне представлял, как она испугалась, когда увидела репортаж о Карле Паджетте.
— И что ты сделала? — спросил я Пич.
Она опустила глаза, сплетая и расплетая пальцы.
— Спряталась под одеяло.
— Умница.
Она посмотрела на меня, и я увидел слезы в ее глазах.
— Я даже не проверила, где ты.
С ужасом я понял, что она действительно чувствует себя виноватой. Моя милая, чистая шестилетняя сестра винила себя за то, что не попыталась меня защитить.
Комок застрял у меня в горле, но кое-как я сумел выдавить:
— Ты все сделала правильно. — Я приобнял ее. — Помнишь, как я учил тебя никому не открывать дверь?
Она кивнула.
— Что ж, теперь все еще серьезней. Честно говоря, — сказал я, — с этого дня я не хочу, чтобы ты играла во дворе, если меня нет рядом.
Она отстранилась.
— Даже днем?
— Никогда, — сказал я. — Если я не с тобой, сиди дома и запрись.
Она заглянула мне в глаза.
— Уилл... что так напугало маму?
Я молчал, решая, что бы ответить. Пич была очень умной, и я знал, что она спросит об этом. Но легче мне не стало. Я думал солгать ей, но на ум не приходило ничего правдоподобного.
— Очень плохой человек сбежал из тюрьмы этой ночью, — сказал я.
— Кто? — Голосок Пич был очень тихим.
— Ты его не знаешь, но сейчас важно...
— Да что с тобой не так? — прошипел голос из коридора. Мы с Пич подскочили.
Мама смотрела на нас из теней.
Я сглотнул.
— И долго ты там стоишь?
Она двинулась к нам.
— Достаточно, чтобы понять, как сильно ты пугаешь ее.
В горле у меня пересохло. Я почувствовал тошнотворный прилив гнева и угрызений. Часть меня была в ярости оттого, что мама считает себя правой, но, хотя мне и не хотелось этого признавать, она действительно была права. Не стоило говорить Пич о Лунном Убийце.
Мама приблизилась, сложив на груди руки со вздувшимися венами.
— Я поставила в известность родителей Дэйла и Криса, и вы втроем расскажете о том, где были.
Я уставился на маму. В эту минуту я ее ненавидел. Ненавидел кудрявые каштановые волосы, на окраску и укладку которых она тратила так много денег. Ненавидел покрасневшие глаза и проколотые мочки — в каждой болталось по четыре или пять колечек: она думала, что это делает ее моложе. Ненавидел глупый пушистый розовый халат. Она купила его в «Викториа'с Сикрет». Потратила больше сотни долларов, хотя мы с Пич редко получали обновки.
Но больше всего я ненавидел ее обвиняющий, полный превосходства взгляд. Ненавидел ее ничем не обоснованную веру в то, что она может обращаться со мной как с ребенком, может наказывать, хотя давно уже перестала быть родителем. Сколько она готовила для нас? Раз в неделю, в лучшем случае. Когда последний раз купала Пич или заботилась о ней? Без меня у сестры давно бы уже сгнили зубы. Черт, да у нее кожа бы сгнила.
Но я не хотел говорить это сейчас. Не перед Пич.
Я сказал:
— Я ходил купаться с друзьями.
Издевательская улыбка скользнула по маминому лицу.
— Правда? Купаться с друзьями? Как мило! Я полагаю, там были только друзья-мальчики?
Я приложил все силы, чтобы мой голос звучал ровно.
— Там были парни и девчонки.
Я не хотел упоминать Мию или Ребекку. Только в самом крайнем случае.
Маму раззадорило мое признание. Она гадко улыбнулась.
— А у этих девчонок есть имена?
Я с тревогой заметил, что ее глаза уже несколько недель не были такими ясными, а речь — четкой.
«Она провела ужасную ночь, чтобы мыслить трезво», — подумал я.
Я знал, что так будет только хуже, но все равно проговорил:
— Я не скажу, как их зовут.
Ее улыбка исчезла, во взгляде появилась сталь.
— Скажешь. А я позвоню их родителям: уведомлю, где были их ненаглядные дочери.
