Дети тьмы полностью

«Да, — подумал я. В голове прояснилось. — Я сделаю все, что смогу, убью Паджетта, если надо».

Я оглядел тихий подвал. Никого в нем не было. Развернулся и, подгоняемый паникой, преследовавшей меня как тень, взбежал по ступеням лестницы. Если Пич еще в доме, оставалось только одно место, где она могла быть. Оказавшись на первом этаже, я повернулся и двинулся к комнатам, в которых еще не искал.

Вошел в гостиную и увидел их.

Меня вырвало.

Я запнулся о диван и вцепился в него, чтобы не упасть. Мой мозг отказывался осознавать представшее перед глазами зрелище.

Но я знал, что должен смотреть.

Содрогаясь всем телом, я глядел на останки.

Мистер и миссис Уоллес были дома, когда Паджетт их навестил. Я не знал, как именно все случилось, но последствия говорили сами за себя.

Родителей Джулиет разрубили на куски.

Повсюду были разбросаны части тел: на полу, на столах и креслах. В углу дивана, на который я оперся, лежала отрубленная голова мистера Уоллеса. В его глазах застыло изумление.

Я осматривал комнату, пытаясь найти следы Джулиет. Или... или...

Я не мог назвать ее имя даже мысленно. Если что-то случилось с моей сестрой, мне незачем жить. Может, только чтобы убить Карла Паджетта.

Паркет был липким от крови, белый коврик потемнел. Я видел клочки ткани, комья кожи и волос. Даже женскую тапочку с обрубком ступни.

Но ничего из этого не принадлежало ребенку.

— Ты привыкнешь, — раздался голос.

Я вздрогнул и обнаружил, что Паджетт наблюдает за мной из дальнего угла комнаты. Наверное, он был здесь все это время, но я слишком испугался, чтобы заметить.

— От своей сущности не сбежишь, — сказал он. Его голос был лишен эмоций, мертв, как и Уоллесы.

— Где она? — прошептал я.

— Ты хотел сказать «они»? — ответил он. — Или тебе плевать на другую девочку?

Я почувствовал, как раскаленное добела пламя лижет загривок, и приветствовал гнев. Все лучше, чем пожирающий меня ужас.

Я обернулся к нему, от ярости расправив плечи.

— Ты сгоришь в аду.

Его глаза метнулись вниз, и я с удивлением обнаружил, что все еще сжимаю в руке тесак.

Паджетт кивнул на него, облизал губы.

— Почему бы не попробовать, парень? Или ты все-таки маменькин сынок?

Я метнулся к нему. Да, я был потрясен, но помнил прежнюю ошибку, неудачную попытку ударить его в подвале. Я целил слишком высоко, и он с легкостью уклонился. На сей раз мне нужно было действовать наверняка.

Я направил тесак ему в бок. На его лице вспыхнуло удивление, но за секунду до того, как нож вошел ему под ребра, он отскочил назад. Избежал серьезного ранения, хотя лезвие чиркнуло ему по груди.

— Вот это мой мальчик! — вскричал он.

— Я не твой мальчик, сукин ты сын! — огрызнулся я. Восстановив равновесие, я снова замахнулся.

Его кулак мелькнул в воздухе и врезался мне в рот.

Моя голова отлетела назад, ноги поскользнулись на крови Уоллесов. Я упал, и, прежде чем смог опомниться, он схватил меня за запястье и ударил по руке, раз, второй, третий, пока я не выронил тесак. Затем он размахнулся и снова ударил меня в лицо. Рот наполнился кровью. Мир превратился в серо-коричневое пятно.

Паджетт встряхнул меня, дал пощечину, приводя в чувство.

— Смотри на меня, парень.

— Где... — попытался сказать я, но с губ сорвался только хриплый шепот. — Где Пич?

— Спрятана, — ответил Паджетт. Он схватил меня за щеки, притянул мое лицо к своему.

Я смотрел в его темно-карие глаза, но не видел ничего, кроме безумия и отравленных омутов Стикса.

— Где она? — прохрипел я.

— В местечке похуже, чем твоя мама, — сказал он. — Но если будешь слушаться, скоро ее увидишь. А если нет, я съем ее сердце на ужин.

Последним, что я увидел, прежде чем отключиться, было послание, которое Паджетт вывел на восточной стене гостиной: СЕМЕЙНЫЙ СКЛЕП УОЛЛЕСОВ.

Я очнулся в уолессовской черной «Тойоте Хайлендер».

Конечно, до меня это не сразу дошло. Сначала я понял только, что еду в каком-то автомобиле и горло у меня болит так, словно его поджаривали горелкой.

Мы направлялись к городу, дождь немного стих, но облака позади были черными и зловещими как никогда. Паджетт посмотрел на меня и сказал:

— Спящая Красавица очнулась.

— Иди к черту, — пробормотал я.

Паджетт свернул на поросшую травой обочину. Стук дождевых капель по металлу оглушал. Мой мозг будто сжимали в тисках.

Паджетт смотрел на меня с места водителя. Он казался еще крупнее, еще более непобедимым. Я словно уменьшился до возраста Пич, стал кем-то недостаточно взрослым, чтобы водить.

— Уилл, знаю, что тебе хочется узнать побольше о своем папочке...

— Ты мне не отец.

— ...но ты слишком горд, чтобы спрашивать о моем прошлом.

— Мне на него плевать, — сказал я, чувствуя, что вот-вот расплачусь. Не мог забыть изуродованные тела Уоллесов и, сжав зубы, проговорил: — Мне плевать на тебя.

— Я понимаю, сынок. Меня очень долго не было в твоей жизни.

— Тебя никогда в ней не было.

— Сынок, с первого твоего вздоха я — часть тебя, признаешь ты это или нет.

Я сильнее стиснул зубы, перед глазами плыло. Я не помнил, когда еще, как сейчас, не мог говорить от злости.