Я сказал:
— Тебе не нужно доказывать, что ты крут.
Курт замер.
— Что, черт возьми, ты несешь?
Я вздохнул.
— Я был снаружи туалета.
Он обернулся и посмотрел на меня, сузив глаза.
— И?
— Ты действительно хочешь, чтобы я это сказал?
Я видел сомнение в его глазах.
— Ничего ты не знаешь, — пробормотал он.
Я открыл рот, но воспоминание о желчи в голосе его отца остановило меня. Курт был уродом, но он не
Брэд непонимающе улыбнулся Курту.
— О чем этот придурок говорит?
Курт молча смотрел на меня. Я чувствовал волны смятения, исходящие от Криса, но не смел отвернуться. Если я «пересмотрю» Курта, возможно, он поверит, что я действительно слышал их разговор с отцом в туалете. Может, даже поймет, что я ему сочувствую.
Вся ярость оставила его. Он уставился в мокрую от росы траву. Я перевел взгляд на Брэда, удивленно взиравшего на друга.
Затем Брэд скинул ремешки рюкзака и метнулся ко мне с поднятыми кулаками.
— Вот вы где! — раздался женский голос.
Брэд остановился. Кулаки упали.
Обернувшись, я увидел маму Криса. Она шла к нам от дороги, скрестив руки на груди, несмотря на вечернюю духоту. Как и у моего лучшего друга, у нее были соломенные волосы и заразительная улыбка. Никогда еще я ей так не радовался.
Брэд фыркнул.
— Второй раз вас спасают чьи-то предки.
— Нас не нужно спасать, — сказал Крис.
— Крис? — позвала его мама. — Мне привести твоего отца?
Она кивнула в сторону Брэда и Курта.
— Или одного из их?
«Ага, — подумал я. — Как будто это поможет».
— Пошли, — пробормотал Курт. — Меня тошнит от берджессовской вони.
Он отошел не оглядываясь.
Брэд помедлил еще пару секунд, сверля меня взглядом.
— Замечу еще раз, что ты говоришь с моей девчонкой, сделаю тебе куда больней, чем сегодня.
Словно отвечая ему, ребра пронзила острая боль. Да, Брэд знал толк в подачах.
Мама Криса, подняв брови, посмотрела на Брэда.
— Хочешь, чтобы я сказала твоим родителям, что ты угрожаешь людям?
Брэд снова фыркнул.
— Делайте что угодно, миссис Уоткинс. — Он подмигнул мне. — Скоро увидимся.
Сказав это, он пошел к парковке, где стоял красный пикап Курта.
— Бедные лузеры, — сказала мама Криса и делано улыбнулась. — Ладно, мальчики, пора идти. Кстати, я вас поздравляю.
— Спасибо, — сказал я, хотя чувствовал себя совсем не празднично.
Крис и его мама зашагали к дороге, к блестящему черному «эскалейду». Она остановилась и позвала меня:
— Идем, Уилл. Твоя мама рада будет слышать, что ты выиграл.
«Черта с два, — подумал я. — Она будет в отключке. Если бы ее интересовала игра, она бы пришла».
Но ничего такого я не сказал. Молчал, пока они подвозили меня. Оглядываясь на прошлое, я не думаю, что слова изменили бы хоть что-то.
Почти все, с кем я говорил тем вечером, умерли.
Пич сказала:
— Не хочу пшеничные подушечки.
Я не сказал ничего, только налил молока и пододвинул чашку к сестре. Этим утром она выглядела младше своих шести. Сгорбилась так, что только глаза виднелись над краешком чашки.
Я побарабанил пальцами по кухонному столу.
— А чего хочешь?
— «Нердс»[6].
Я покосился на нее.
— Конфеты?
Она смотрела на меня огромными карими глазами.
— Хочешь конфеты на завтрак, — уточнил я.
Она кивнула.
— Но их нельзя есть на завтрак.
— Почему?
— Потому что это отстой.
— Это плохое слово.
— Ты всю свою жизнь будешь три фута ростом, если станешь их есть.
Пич помолчала, склонила голову к плечу.
— А это сколько?
Я провел рукой у ремня.
— Я уже выше, — сказала она, улыбаясь.
Я взял банан с кухонного стола.
— И ты собираешься расти дальше. Так что прекрати спорить и ешь.
— Грубо, — пробормотала она, но поддела ложкой подушечку и сунула ее в рот.
Я подошел к холодильнику, открыл его и увидел, что внутри почти ничего нет. Как всегда.
Вздохнув, я сдвинул дверцу мясного отделения и нашел пластиковую упаковку медовой ветчины. Не в силах вспомнить, когда мама купила ее, я подозрительно посмотрел на упаковку, затем понюхал ее.
Она не пахла плохо, но я все еще не был уверен. Впрочем, либо ветчина, либо мерзлая овсянка, а я ел ее последние пять завтраков. Я перенес потенциально смертельный продукт на стол и плюхнул его рядом с Пич. Открыл упаковку и выудил немного волокнистой ветчины.
— Утром Барли звонил, — сказала она с набитым овсянкой ртом. — Ты еще спал.
— Он ни о чем страшном не говорил?
Глаза Пич чуть расширились.
— Например?
— Забудь, — пробормотал я и сунул в рот еще ветчины.
— Как ты можешь есть ее без хлеба? — поинтересовалась Пич; струйка молока бежала по ее подбородку.
— Жуй давай.
— Мама еще спит? — спросила она.
— Похоже на то. Когда она легла?
Пич пожала плечами.
— В семь? На улице было еще светло.
Я покачал головой.
— Отлично.
— Барли хочет встретиться в домике на дереве.
— Он сказал во сколько?
— Э-э-э... Утром.
— Очень расплывчато.
— Что значит «расплывчато»?
