Дети тьмы полностью

— Мне кто-то звонил?

— Минутку, — бормочет Пьер. Видно, что ему не по себе. Он косится на черные стеклянные шары, свисающие с потолка, — камеры наблюдения. Они напоминают мне об оруэлловском «1984» и усеивают каждую щель в этом аду, который почему-то называют реабилитационным центром.

Реабилитация. Что за бред.

На самом деле это приличного вида свалка для человеческого мусора. Приемник неудобных людей.

Первый этаж для стариков.

Второй — для мужчин.

Третий — для женщин.

Четвертый — для девчонок.

Пятый — для мальчишек.

Для проблемных мальчишек. Мы им мешаем, и нас прячут подальше. По крайней мере, я так думаю.

Возможно, я просто параноик.

Парню вроде Барли здесь бы понравилось. Вернее, ему бы понравилось, что это место существует. Сам он и недели бы здесь не протянул. Черт, я и сам не знаю, как смог продержаться так долго. В начале года здесь умер мальчик. Покончил с собой.

С точки зрения правительства, стало проблемой меньше.

То есть я так думаю.

Пьер нажимает кнопку ВНИЗ, и мы ждем лифта.

Он говорит:

— Здесь нет глаз. Слушай.

Я слушаю. Пьер — один из немногих, кто не относится ко мне как к зачумленному.

— Случай в заповеднике, — говорит он. — Я тебе рассказывал.

— Ты про резню? — спрашиваю я.

Пьер кривится.

— Ага. Короче, всем поплохело. Они теперь думают, что, возможно, ты не сумасшедший.

— Правда?

Он вздыхает.

— Но все равно считают тебя опасным.

Еще бы. Моей роковой ошибкой было не то, что я рассказал им историю, а то, что рассказал ее полностью.

Они решили, что я спятил. Это дало им право меня запереть и оборвать все мои связи с внешним миром.

Мы входим в лифт. Пьер нажимает на кнопку 1.

— Так что ты хотел сказать мне? — спрашиваю я. — Что несколько человек из тех, что меня закрыли, верят в мою историю?

Глаза Пьера, обычно теплые и веселые, мрачнеют.

— Хватит жалеть себя, Уилл. Это ни к чему не приведет.

Я отворачиваюсь, не желая показывать, как обижен.

— Так вот, о заповеднике, — говорит Пьер. — У полиции штата много проблем с федералами. Даже с ЦРУ.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

Пьер встревоженно оглядывается.

— Парень, ты можешь на минуту заткнуться? Кому какое дело откуда. Знаю, и все.

Я молчу. Понятия не имею, с кем связан Пьер, с кем он общается, но он мне не врет. Кроме того, разговаривая со мной, он ничего не выигрывает. А рискует многим.

— Я хочу сказать, — бормочет он, когда мы спускаемся на первый этаж, — что теперь у тебя есть козырь.

— Козырь?

— Нажми на СТОП, — говорит он. — Мне надо завязать шнурок.

Опускается на колено.

Я смотрю вниз.

— Но у тебя оба завязаны.

Он прожигает меня взглядом.

— Ты совсем глупый?

Я хмурюсь. Пьер пытается выкроить время. Возможно, я и правда дурак.

— Они приедут и спросят о том, что случилось прошлым летом. В лесу.

Я киваю.

Он притворяется, что завязывает шнурок.

— Не рассказывай им всего. Придержи язык. Дай им понять, что не все сказал врачам. Или копам. Чем больше, по их мнению, ты знаешь, тем больше сможешь потребовать.

Я закатываю глаза.

— Больше чего? Больше прогулок? Больше синего желе на ужин?

Он резко встает, пристально на меня смотрит.

— Хочешь увидеть сестру? Друзей?

— Все забыли меня, — говорю я, пытаясь скрыть, как мне больно.

— Пойдем, — отвечает он. — Они насторожатся, если мы проторчим здесь еще минуту.

Молча выходим во двор.

Там никого, кроме нас, нет. Солнечно, и у меня от света болят глаза. Мы идем по аккуратно подстриженной траве. Теплый ветерок обдувает мне кожу.

Разговаривая, Пьер почти не шевелит губами. Его глаза мечутся по сторонам, словно нас вот-вот схватят спецназовцы.

Я думаю, что, наверное, он тоже верит в теории заговора.

Пьер говорит:

— Ты — наш самый популярный пациент.

— Ты мне тоже нравишься, Пьер.

Он закатывает глаза, возмущенный моей тупостью.

— Не у персонала, Уилл. Я говорю о людях, которые пытаются с тобой связаться.

Я смотрю на него, лишившись дара речи.

— Я думал, что никто... Врачи говорили...

— Я знаю, что они говорили, — огрызается Пьер. Оглядывается по сторонам и тихо продолжает: — Я общаюсь с девочками в приемной. Одна из них — моя племянница. Анита.

Я понятия не имею, кто такая Анита, я и приемной-то никогда не видел. Меня сюда под препаратами привезли.

— Короче, Анита говорит, что было полторы тысячи звонков. Люди спрашивают о тебе, Уилл, ты — знаменитость, я не преувеличиваю. А еще тебе пишут. Писем, правда, вполовину меньше.

Остается только смотреть на него.

— Много от той девочки, о которой ты говорил... Мии... как-то там.

Мое сердце подпрыгивает.

— Мии Сэмюэлс?

— Точно. И от мальчишки. Его зовут...

— Барли?

— Ага, — подтверждает он и хмурится. — Что это за имя такое?

— Неважно, — обрываю я. — От кого еще?

— Анита говорит, что по меньшей мере три раза на дню звонит малышка по имени Пич и хочет с тобой поговорить.

На глаза наворачиваются слезы. Становится трудно дышать.

— Это моя сестренка, Пьер. Я тебе о ней рассказывал.

Прежняя доброта проступает на его лице. Он мягко замечает:

— Я помню, Уилл. Ты только о ней и говоришь.