Ребенком Холстен Мейсон с ума сходил по космосу. К тому времени исследования околоземной орбиты шли уже полтора столетия, и поколение астронавтов занималось грабежом павших колоний, начиная с лунной базы и кончая спутниками газовых гигантов. Он погружался в постановочные реконструкции того, как отважные исследователи входят на опасные брошенные космические станции, пытаясь отключить оставшиеся автоматизированные системы, чтобы нагрести технологий и данных со сгоревших старых компьютеров. Он смотрел подлинные записи реальных экспедиций – часто тревожащие, часто внезапно обрывающиеся. Он помнил, как лет в десять увидел луч нашлемного фонаря, скользящий по иссушенному вакуумом тысячелетнему трупу космонавта.
Когда он вырос, его интерес переместился дальше по времени – от тех отважных пионеров-старьевщиков к погибшей цивилизации, которую они заново открывали. Ах, те дни открытий! Так много было доставлено вниз с орбиты – и так мало было понято. Увы: золотые дни классицистов уже заканчивались к тому моменту, когда свою карьеру начал Холстен. На его глазах его наука неуклонно увядала под незаслуженным ею осуждением, все меньше и меньше оставалось того, что можно было почерпнуть из обрывков и осколков, оставленных Старой Империей… и к тому же стало очевидно, что те давно умершие предки по-прежнему присутствуют – в зловредных мелочах жизни. Старая Империя протягивала руки из далекой истории, чтобы неотвратимо отравлять своих детей. Неудивительно, что изучение этого сложного жестокого народа постепенно теряло свою привлекательность.
Сейчас, на невообразимом расстоянии от своего умирающего дома, Холстен Мейсон получил настоящий Грааль классициста.
Он сидел в рубке «Гильгамеша», полностью окруженный прошлым: передача за передачей наполняли корабль-ковчег мудростью древних. С его точки зрения, они нашли золотую жилу.
Он был одним из немногих членов основной команды, который мог наслаждаться комфортом самого «Гильгамеша». Карст и Вайтес взяли шаттл и дронов, чтобы обследовать лежащую внизу пустынную планету. Лейн с ее инженерами находилась на наполовину законченной станции, постепенно двигаясь по ее отсекам и фиксируя найденное. Когда они находили доступное им оборудование в рабочем состоянии, то отправляли результаты Холстену, а он по возможности их расшифровывал и заносил в каталоги либо откладывал для дальнейшего изучения, если этого сделать не удавалось.
Раньше никто не получал доступа к терраформирующей станции Старой Империи – даже недостроенной. Никто вообще не был уверен в том, что такая вещь существует. Здесь, в конце своей карьеры, Холстен наконец достиг такого положения, когда мог смело назвать себя величайшим экспертом по Старой Империи.
Эта мысль пьянила, но оставляла после себя холодную депрессию.
Сейчас Холстену досталась целая сокровищница сообщений, литературных произведений, технических пособий, объявлений и всяких мелочей на нескольких имперских языках (но в основном на Имперском С Керн), какой не владел ни один ученый с момента гибели самой Империи. Он мог думать только о том, что его собственный народ – цивилизация, с огромным трудом вставшая на ноги после ледника, – была всего лишь бледной тенью прежнего величия. И дело было не просто в том, что «Гильгамеш» и вся их нынешняя космическая программа были слеплены из ухудшенных, недопонятых кусочков гораздо более высоких технологий прежнего мира. Дело было ВО ВСЕМ: с самого начала его народ знал, что унаследовал уже использованный мир. Руины и распадающиеся останки прежней расы были повсюду: под ногами, под землей, в горах, увековеченные в историях. Находка такого изобилия мертвого металла на орбите не была сюрпризом: ведь вся письменная история была продвижением по пустыне мертвых костей. Не было такой новации, которую бы древние уже ни находили – и ни превзошли бы. Множество изобретателей отошли в забвение потому, что позже какой-то искатель сокровищ обнаруживал старинный и более удачный способ получать тот же результат. Оружие, двигатели, политические системы, философские воззрения, источники энергии… Народ Холстена полагал удачей, что кто-то построил столь удобную лестницу, по которой можно было подняться из тьмы к свету цивилизации. Никто так и не понял, что эти ступени вели к одному-единственному месту.
«Кто знает, чего бы мы добились, если бы не стремились заново воплотить все их глупости? – думал он теперь. – Может, мы смогли бы спасти Землю? Может, сейчас бы жили на своей собственной зеленой планете?»
Сейчас в его распоряжении были все знания вселенной, а вот на этот вопрос у него ответа не было.
