«Будут новые поколения. – Порция не вышагивает эти слова – только мысленно их складывает. – Фабиан их видел: живут, как звери, на руинах наших городов, головы забиты Пониманиями, которыми они не могут воспользоваться, потому что вся архитектура мира их матерей исчезла. И какой тогда прок от науки? Какой прок от Храма? Какой прок от искусства, если выжили столь немногие, что им остается только питаться и спариваться? Наши великие Понимания будут отмирать, поколение за поколением, пока оставшиеся в живых не забудут, кем мы были».
Однако эта мысль не завершена: что-то не дает ей покоя. Она ловит себя на мыслях об отборе Пониманий: те потерянные выжившие, видимо, будут иметь какие-то давние Понимания, которые будут помогать им при охоте, и те отпрыски, которые унаследуют эти примитивные Понимания, станут новыми властелинами мира. Однако они унаследуют не только это…
Порция вскакивает, наэлектризованная энергией, словно случайно прикоснувшись не к тому концу установки Бьянки. Ей пришла в голову безумная мысль. Невозможная мысль. Мысль о науке.
Она дает сигнал своим помощникам-самцам и спрашивает, вернулся ли Фабиан. Он вернулся – и она требует его позвать.
«Мне надо поработать в лаборатории, – говорит она Бьянке, а потом нерешительно замирает. Бьянка и так уже наполовину безумна, она – опасный индивидуалист, потенциальный революционер, но никто и никогда не отрицал, что у нее блестящий ум. – Ты мне поможешь? Мне понадобится вся возможная помощь».
Бьянка явно изумлена.
«Для меня будет честью снова работать с моими сестрами, но…»
Она не заканчивает эту фразу, но переводит взгляд на свою установку: она отключена и больше не напрягает воздух невидимой паутиной.
«Если мы добьемся успеха, если выживем, я приложу все силы, чтобы донести твою мольбу до Храма. – И еще одна бунтарская мысль, принадлежащая самой Порции. – Если мы выживем, то добьемся этого своими силами, а не с помощью Посланника. Сейчас мы остались одни».
– Мейсон!
Задремавший над своей работой Холстен вздрогнул и чуть не упал с кресла. Гюин стоял у него за спиной.
– Я… э… что-то случилось?
Секунду он ломал голову, пытаясь вспомнить, успел ли он уже закончить те переводы, которые заказывал капитан. Но – да, он отправил их лично Гюину вчера, так ведь? Неужели тот уже их прочел?
По лицу Гюина ничего понять не удавалось.
– Мне нужно, чтобы ты пошел со мной.
Тон вполне мог соответствовать предположению, что Холстена должны сейчас расстрелять за какое-то предательство, направленное против диктаторского режима Гюина. Только отсутствие сопровождающей группы безопасников немного успокаивало.
– Ну, я… – Холстен неопределенно махнул рукой в сторону своего пульта, но, по правде говоря, в последние несколько дней он растерял интерес к работе. Она стала однообразной, утомительной и на чисто личном уровне, гнетущей. Возможность сделать перерыв – пусть даже и в обществе Гюина – стала невероятно привлекательной. – Что тебе надо, шеф?
Гюин жестом велел ему идти следом, и, сделав несколько поворотов в коридорах «Гильгамеша», Холстен догадался, что они направляются к отсекам шаттлов. Этот путь он вспоминал без всякой теплоты. Кое-где еще видны были следы от пуль, которые ремонтники еще не успели устранить.
В этот момент те далекие и одновременно недавние дни почти вернулись, и он чуть было не совершил ошибку, заговорив о прежних временах с Гюином. Он еще успел остановиться. Скорее всего, Гюин просто бесстрастно на него посмотрел бы, но существовала крохотная возможность того, что он захочет-таки поговорить о неудавшемся бунте – и что тогда делать Холстену? Был только один вопрос, который занимал его мысли в те долгие дни после того, как их с Лейн привезли обратно на «Гильгамеш». Сидя в одиночном изоляторе – как и Лейн и все члены команды Карста, – он перебирал все события снова и снова, пытаясь понять, какие слова и поступки Гюина были блефом, а какие были хладнокровно-преднамеренными. Тогда ему хотелось поговорить об этом с Карстом, но шанс так и не представился. Насколько та отчаянная миссия спасения соответствовала плану, и какая ее часть была импровизацией Карста? Он всегда считал начальника службы безопасности недалеким громилой, однако в итоге этот человек зашел нелепо далеко, чтобы вернуть заложников живыми.
«Я у тебя в долгу, Карст», – мысленно признал Холстен, однако он не мог определить, в долгу ли он у Гюина.
– А мы?.. – обратился он к спине капитана.
– Мы направляемся на станцию, – подтвердил Гюин. – Надо, чтобы ты кое на что посмотрел.
– Там какой-то текст или?..
Он представил себе, что весь день придется переводить предупредительные надписи и этикетки для все более непонятного Гюина.
– Ты же классицист. Ты не только переводами занимаешься, так ведь? – повернулся к нему Гюин. – Артефактами, да?
– Ну да, но ведь техники…
Холстен вдруг понял, что Гюин ставил его в неловкое положение настолько часто, что с его появления он не произнес вслух ни одной четко построенной фразы.
– Техники хотят услышать другое мнение. И мне нужно другое мнение.
