Для Порции, как и для всех ее сородичей, выводы – это вопрос логической экстраполяции, основанной на ее понимании тех принципов, которые открыла ей вселенная.
Спустя несколько дней муравьи производят первую порцию ее сыворотки – сложную смесь из генетического фрагмента иммунных паучат и нановируса: Посланник и Послание циркулируют в этом растворе.
К этому моменту у половины дома Порции уже наступила вторая стадия. Бьянка и еще несколько паучих перешли в третью и заключены в камеры-одиночки, где погибнут от голода. А что еще можно с ними сделать?
Порция знает, что еще.
Фабиан предлагает пойти вместо нее, но она знает, что больные в последней стадии без всякого труда убьют такого мелкого самца. Она собирает группу отчаянных, решительных самок и берет искусственный клык, с помощью которого можно ввести сыворотку в ту точку, где лапы больной соединяются с туловищем, вблизи от мозга.
Бьянка сопротивляется. Она кусает одну из санитарок Порции и впрыскивает яд с обоих клыков, моментально парализуя жертву. Она лягается, топает и встает на дыбы, бросая им всем вызов. Ее ловят арканом и связывают – бесцеремонно, переворачивая на спину, пока она продолжает яростно сжимать ротовой аппарат. Она уже лишилась дара речи, и Порция признается, что не уверена, обратима ли болезнь на этой стадии.
Тем не менее Бьянка это докажет или опровергнет. Порция втыкает свой шприц.
Приток нового материала с брошенной станции резко уменьшился: все базы данных и хранилища были выпотрошены и переправлены на «Гильгамеш». Холстен почти закончил каталогизацию и теперь стал просто переводчиком по вызову на те случаи, когда техникам нужна была помощь, чтобы заставить что-то работать.
Большую часть времени он тратил на личный проект Гюина, а если вдруг переставал это делать, то Гюин вскоре заявлялся, желая выяснить, в чем дело.
Корабль-ковчег заполняла непривычная жизнь: несколько сотен людей из груза были бесцеремонно разбужены во многих световых годах от последних их воспоминаний, получали поспешные неубедительные объяснения насчет того, где они находятся и что нужно сделать – и отправлялись работать. На корабле было шумно – и Холстен постоянно изумлялся этому. Шум порождали не только сотрясения и удары от ведущихся работ – стоял непрестанный рокот, создаваемый людьми, которые занимались тем, что жили и разговаривали, и, прямо говоря, всячески развлекались. Холстену казалось, что, куда бы он ни пошел, он видит внезапно образовавшиеся парочки (они ведь не могли не быть внезапно образовавшимися в таких обстоятельствах?), сплетающиеся в объятиях.
Порой они заставляли его почувствовать себя ужасно старым. Они все были такими молодыми – точно так же, как весь остальной груз «Гильгамеша», не считая немногих потасканных старых специалистов вроде него самого.
Корабль-ковчег переоснащали – «и если я себя вот так чувствую, то насколько старым ощущает себя «Гильгамеш», а?» – всяческими игрушками, вырванными со станции. На первом месте шла установка нового термоядерного реактора, который, по мнению Вайтес, окажется в два раза эффективнее гораздо ранее изготовленного прежнего и гораздо дольше сможет поддерживать экономичное ускорение на уже имеющемся топливе. Другие технологии просто экстраполировались, и системы «Гильгамеша» настраивались по древним образцам.
В голове у Холстена звучал все тот же припев: «мамкина юбка, мамкина юбка». Они по-прежнему хватались за удаляющийся подол Старой Империи, по-прежнему из кожи вон лезли, чтобы удержаться в ее тени. И пока его соотечественники восхищались новообретенными богатствами, он видел в них людей, которые обрекают своих потомков на то, что те вечно будут хуже, чем могли бы.
А потом пришло сообщение от Лейн: она требовала, чтобы он прибыл на спутник. «Какой-то опасный перевод вроде бы», – если быть точным.
Из-за постоянного давления со стороны Гюина и агрессивно-неприемлющей молодости остального человечества, Холстен к этому моменту чувствовал себя ужасно несчастным. Ему не особенно хотелось стать мишенью насмешек, в качестве которой, по мнению технарей, он тут и находился. Он даже подумал, не проигнорировать ли Лейн, раз она даже не готова как следует его попросить. Но в итоге к решению его подтолкнул Гюин, потому что полет на станцию стал бы благословенным отдыхом от вьющегося над ним стервятником капитана.
Он сообщил ей, что летит – и обнаружил, что его уже ждет шаттл с пилотом. По пути туда он навел внешние камеры на планету и мрачно глядел на серый грибной шар, воображая, как тот тянется вверх и громадные плодовые тела-небоскребы распухают в верхних слоях атмосферы, чтобы захватить крошечных гостей, посмевших оспаривать их полную власть над этим миром.
Пара инженеров – из исходной основной команды Лейн, как ему показалось, – встретили его на станции, заверив, что защитный костюм не понадобится.
– Все участки, которые нас еще тревожат, стабильны, – объяснили они.
Когда Холстен спросил у них, в чем же все-таки проблема, они просто пожали плечами, счастливо спокойные:
– Шеф сама скажет.
