— Ладно, — неожиданно махнул тот рукой, — что мы тут о политике заговорили да об этике. Это ж ведь с террористами не обсуждают, верно?.. Да и кто мы тут такие, чтобы о большой политике разговаривать? У нас тут так, делишки мелкие… Значит, ты говоришь, что вы можете в обмен на согласие выпустить всех, кто в центре заключения сидит?
— Да, можем. Меня уполномочили это предложить как…
— Плату за помощь, — закончил Курц. — Акт гуманизма от американских миротворцев… И, конечно же, под их честное слово.
— Мы же отпустили Драгана, — напомнил Стюарт, стараясь сохранять спокойствие. — Да, это было сложно, ты прав, но выпустили же. А ведь ты сам сказал, что он из твоих.
— Ну так он был вам нужен, поэтому и выпустили, — хмыкнул Курц. — Это всё просто. Вообще вокруг всё слишком просто. Ладно. — Он наконец докурил сигарету и отбросил в сторону окурок. — Мой отец часто повторял одну хорошую фразу: «Все должны помогать всем». Наверно, он был прав. Передай своему командованию, что я согласен.
— Как-как ты сказал? — Стюарт не поверил своим ушам. Перед глазами тут же встало уставшее лицо Флоренс, в ушах зазвучали интонации, с которыми она произносила точь-в-точь такие же слова (он мог поклясться, что ничего не перепутал), и неожиданная догадка, настолько неожиданная, что в неё невозможно было поверить («хотя почему бы и нет-то?»), наконец осенила его. — Ты же американец, — ещё сам себе не веря, произнёс Стюарт, глядя на Курца буравящим взглядом. — Вот откуда у тебя такой английский. Я прав, да?
Некоторое время в магазине царило молчание. Двое не отводили друг от друга глаз, будто каждый стремился переглядеть другого, как в какой-то детской игре. Наконец Курц спрыгнул с прилавка, буркнул: «Связь через Драгана» и направился к выходу.
— Подожди, — Стюарт поймал его за рукав куртки. Курц дёрнулся было, но остановился, полуобернувшись к нему. Стюарт некоторое время молчал, собираясь с мыслями, затем негромко спросил: — Скажи… Ты из Бетеля, да? Бетель, штат Нью-Йорк? Откуда ты знаешь про «Все должны помогать всем»?
— Ты говоришь так, — негромко, в тон Стюарту проговорил Курц, — будто никто больше в Америке и во всём мире не знает этих слов.
— Но ты ж оттуда, — не унимался тот. — Сколько тебе лет? Тридцать?
Курц вырвал руку, обошёл Стюарта и, стоя уже в дверном проёме, проговорил не оборачиваясь:
— Ты угадал. Мой отец был волонтёром на первом Вудстоке, в шестьдесят девятом. И от него я действительно часто слышал эту фразу. Все должны помогать всем… Правда, он никогда не уточнял, что помощь бывает разная, — Курц резко повернулся к Стюарту. — Это я уже потом сам понял.
— Твоего отца случайно не Чарли звали? — Мир вокруг Стюарта, такой большой прежде, стремительно переворачивался вверх ногами и сжимался до предела небольшого разрушенного магазинчика, в котором сейчас находились только они двое. Один из них собирался шагнуть за край этого мира, и Стюарт как мог старался оттянуть этот момент. Почему-то ему, американскому стафф-сержанту, сейчас было страшно остаться одному, и даже мысль, что где-то в надвигающейся темноте стоят его друзья, уже не могла его подбодрить.
Курц молча кивнул и тут же произнёс, будто стремясь вытереть словами невольную догадку Стюарта:
— Стрелять будем боевыми. Это моё условие. Согласитесь вы на него или нет — это неважно: наше оружие всё равно будет заряжено боевыми патронами. Любая картинка должна быть оплачена. Думаю, ты это и сам понимаешь. Надеюсь, вы действительно такие профессионалы, что сможете уберечься от наших пуль и уберечь других. — Уже сделав шаг за край до предела сжавшегося мира, он ещё на секунду задержался и добавил: — А мою мать звали Ким.
Стюарт никогда не считал себя излишне впечатлительным человеком — таким просто не было места в армии, — однако встреча с Курцем так подействовала на него, что по возвращении на базу он всерьёз подумывал пойти к Расселу и попросить об отстранении от задания. Он не мог бы объяснить даже самому себе, что именно его так взволновало — сама ли встреча или то, что жизнь позволила подойти к человеку, имевшему отношение к его прошлому, и тут же отняла его, как миллионер Аллен Джерри — детство, и сделала чуть ли не врагом. Стюарт интуитивно понимал, что Курц был кем-то большим, чем обычный земляк, и подобно Флоренс, о которой он в последнее время нередко вспоминал, мог бы стать для него больше, чем просто знакомым, и от понимания, что в реальности они находятся по разные стороны баррикад, ему становилось не по себе. Так не должно было быть, однако произошло. Но сильнее всего его угнетало ощущение, что эта встреча произвела такое впечатление только на него. Курц явно отнёсся к ней не более как к забавному недоразумению из разряда «чего только в жизни не бывает». Стюарт изо всех сил старался запретить себе думать об этом, но кроме мыслей существовали ещё и чувства, и с ними ничего нельзя было поделать.
