Друзей — не знаю. Но есть довольно много людей, о которых мне очень приятно думать. Я совершенно не хочу рассчитывать, что, когда мне будет тяжело, как это положено говорить, они подставят плечо. «Друг мой — третье мое плечо». Господи боже мой (крестится), третье плечо — это калека, простите. Мне не нужно третье плечо. Мне нужно, чтобы я мог кому-то что-то отдать. Ответа я просить не буду.
Это когда в чем-то, что является частью этого тварного мира, мира физического, где все по определению несовершенно… Хотя я не знаю, по какому такому определению — в мире по определению все совершенно, все, все. Но в этом мире, в котором мы никогда не можем толком сказать, что я абсолютно счастлив, вдруг через какой-то предмет, или погоду, или через сочетание облаков, или через выражение глаз человека — вдруг ты видишь Бога. Вдруг ты видишь в конечном — бесконечное. И ты говоришь: «Господи, какая красота». Потому что ты видишь то, что находится за этим миром. Красота — это прозрение Бога в конечном.
Не знаю. Мне нравится радуга.
Все.
Нет. Когда я вижу радугу, я очень радуюсь.
Мне некого любить. Я не знаю, что такое я.
Да, но как писал Заболоцкий о красоте, «сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде». Я как огонь — да, это я понимаю.
Но этот огонь — не я. Потому что этот огонь — все мы. Да, этот огонь я люблю. Все, что у меня есть в жизни, это любовь к этому огню.
Когда один человек обижает другого. Это для меня повод ругаться.
Я вижу в зеркале живое существо, которое мне очень смешно. Оно очень меня забавляет, потому что я знаю, что в сердце живого существа живет то, что стоит любить. Я вижу это в глазах и поэтому хорошо отношусь к тому, что вижу в зеркале.
Да, да, ну я же сказал. Я люблю эту оболочку, потому что эта оболочка носит огонь. А огонь не мой. Огонь — это все. А сам я его не имею. То есть если мое тело умрет, огня не убудет. И я смогу спокойно любить этот огонь, отойдя от своего тела.
Никто не жаловался, чтобы я когда-нибудь кого-нибудь обижал. Если мне скажут, что это тайна, — значит, эта тайна со мной остается.
Люди носят маски, потому что они играют в театре.
Я бы не сказал. Когда ты выходишь на сцену, к фанатам… Нет, там я как раз в большей степени «я», чем я сейчас.
Я не общаюсь. Они видят уставшего человека, который подписывает автограф. Или видят того, чего даже видеть не надо, о чем даже говорить по телевидению не надо: чудовище, аморальное чудовище, страшное, хохочущее, не признающее ничего. Но и то и другое — это даже не маски. Это совсем не маски. Это значит, что сознание и совесть временно вышли погулять.
Но они вообще существуют у тебя, надеюсь? А то ты так сказал: я аморален, совести нету, чудовище…
Да, аморален, нету, нету, чудовище. Но я как любящий цвета радуги не люблю делать то, за что мне потом будет стыдно.
Нет. Людям доверять не нужно по очень простой причине: не нужно обременять их такой чудовищной ответственностью. Всегда лучше иметь в виду, что человек может из самых лучших побуждений или по забывчивости подвести. Поэтому лучше людям не доверять, а относиться к ним… ну как к кошке. Можно ли доверять кошке? Нет. Лучше ее любить.
Простить можно за все.
Если мне что-то не нравится, я могу убить.
