Наутро добрая половина Мильвы услышала о новой выходке кладбищенского попа. А ещё через день появилась листовка, отпечатанная на гектографе, с заголовком, каллиграфически выведенным пером «рондо», каким обычно писали ученики технического училища: «Видит ли бог правду?»
Заканчивалась она призывом: «Проснитесь, честные люди! Скажите своё слово! Да здравствует правда! Да здравствует разум!»
Листовка не получила большой огласки. Зато через два дня вышла другая листовка, отпечатанная типографским способом. Она была разбросана до первого свистка в устьях улиц, примыкавших к проходным завода. Листовка начиналась, как церковная проповедь:
«Ей, Господи царю, услышь правду свою!» И далее она спрашивала бога: «Ужли ж Ты, царь царей, владыка владык, не видишь надругания служителей твоих и допускаешь избиение чад Твоих и горение в храмах, воздвигнутых Тебе, иудиных свечей…»
В холодном поту пристав Вишневецкий вчитывался в строки перехваченных листовок. «Кто автор? Где отпечатаны они?» И снова «кто?» и снова «где?» стучит в голове пристава, в головах поднятой на ноги тайной и явной полиции. А белая листовка в затейливой рамочке издевательски молитвенно, строка за строкой спрашивает:
«Ежели всякая власть от Тебя, Господи, то неужели ж и эта власть жиреющих на вере в Тебя, страшащих возмездием Твоим, дана тоже Тобой, Всеблагий молчащий Господь? За что же, Господи? За непосильное труждание от зари до зари, за безропотное примирение со штрафами и поборами? За что, Господи? За темноту душ и умов молящихся тебе? За редьку и квас, вкушаемые не только в посты Твои?..»
Листовка не столько читалась, сколько пересказывалась. И каждый пересказывал её по-своему, соответственно своим взглядам и убеждениям. Листовка пересказывалась и в церквах. Правда, там замалчивали её последние строки, ради которых писалась и печаталась листовка. А последние строки выглядели ультиматумом:
«Ей, Господи царю, не будь глух к взывающим Тебе, воззри на землю Твою. Смилостивись, не понуждай глас народа громоподобно призвать к низвержению царствующего от имени Твоего, не дай поднять гневную руку на прислужников и палачей его, казнящих и тиранящих, обирающих и гнетущих, унижающих и темнящих во славу Твою».
И наконец последняя строка крупным шрифтом: «Твою ли, Господи? И – славу ли?!»
И управляющий заводом Андрей Константинович Турчаковский не мог сдержать волнения и отмахнуться от воскресшего призрака тысяча девятьсот пятого года.
– Протоиерея… Немедленно протоиерея… Лошадь за ним! – приказал лакею Андрей Константинович и отправился в соседнюю комнату, где на стене висел массивный, сделанный из орехового дерева, с двумя белыми блестящими колокольчиками и с чёрной изящной ручкой телефон фирмы «Эриксон».
К телефону подошла матушка и ответила Турчаковскому, что отец протоиерей находится у Зашеиных по делу отца Михаила.
– Поймите, дочь моя Екатерина Матвеевна, – разъяснял протоиерей Зашеиной, – духовные лица, как и светские лица, дома пребывают в мирском одеянии.
– Я понимаю это, отец протоиерей, и не виню его за то, что он появился в таком виде и с курительной трубкой во рту. Пусть курит. Это его грех. Но брань, оскверняющая родившую его и… – не договорила Екатерина Матвеевна, переведя глаза на икону богородицы, висевшую среди других в переднем углу большой комнаты дома Зашеиных, где был принят протоиерей, – эта брань незамолима для священника, каким он перестал быть.
– Екатерина Матвеевна, не вас же он бранил, – увещевал проникновенным голосом протоиерей Калужников. – Он бранил избегавших его псаломщика и старосту.
– Я допускаю… Я верю вашим словам, отец протоиерей… Но разве псаломщик и староста не служители церкви? И если бы они были даже арестантами или каторжниками, то и в этом случае мог ли он тогда, ещё нося сан священника, произнести эти слова? Нет прощения расстриге. Нет… нет… И не уговаривайте меня. Меня нельзя уговорить.
– Мирянка Зашеина! Ты слуга божия, а не служительница его! – заговорил протоиерей приподнято. – Бог не облекал тебя, женщину, властью лишать сана иерея, и притом благочинного, отца Михаила! Это грех, женщина, и за него может быть наложено церковное наказание…
Тут Екатерина Матвеевна повернулась лицом к иконам и снова перекрестилась. – Разрази меня господь, если вру, что ты вложил в уста мои анафему предавшему тебя отцу Мишке с Мёртвой горы. Покарай меня смертью без святого причастия, если я не твоим именем, бог-отец, бог-сын, бог – дух святой, расстригла распутника, торгаша, пьяницу, избивающего младенцев.
Отца протоиерея зазнобило.
– И если кладбищенский расстрига хотя бы одной ногой ступит на церковный амвон или того хуже – посмеет войти в алтарь, бог вложит в мою руку перо и перу даст слова, которые будут прочитаны в Санкт-Петербурге. Будут!
