Калужников понимал, что это говорилось не для красного словца. Он знал, что юридически образованнейший Валерий Всеволодович, волшебник слова, предлагая защиту Маврика, изъявлял желание написать прошение в Петербург. И Екатерина Матвеевна могла прибегнуть к этому. Не зная, как вести себя далее, протоиерей услышал спасительные слова:
– От его превосходительства за отцом протопопом.
Это говорил в кухне за тесовой перегородкой кучер Турчаковского.
– Я здесь, Аким, я сейчас, – отозвался Калужников и хотел было, прощаясь, благословить, как всегда Зашеину и дать ей поцеловать руку, но Екатерина Матвеевна постаралась не заметить этого.
– Бог вас простит, отец протоиерей. Молитесь. И не защищайте впредь низложенных богохульников. Поклон матушке Любови Захарьевне… Маврик, где ты? – направилась в другую комнату Зашеина, не желая проводить до дверей протоиерея.
Управляющий принимал протоиерея в домашнем кабинете, оклеенном золотыми тиснёными обоями. Терпеливо выслушав рассказ возмущённого Калужникова, Турчаковский спросил:
– И к каким же выводам пришли вы, отче?
– Вывод один – привести к покорности возгордившуюся и непомерно возомнившую о себе Зашеину.
– А каким способом, премудрейший отче? – с игривой иронией спросил Турчаковский.
– У церкви много способов, Андрей Константинович. Проповедь. Принуждение к покаянию. Увещевание и, наконец, угроза отлучения.
– Уг-гуу! – пробасил, откашлявшись, управляющий. – А не угодно ли отцу-отлучителю, милостивейшему увещевателю прочесть сию социал-демоническую энциклику, а потом уже избрать способ принуждения к покаянию.
Турчаковский положил перед протоиереем листовку и принялся расхаживать по ковру кабинета, позванивая маленькими шпорами, привинченными к каблукам его тупоносых башмаков.
– Читайте, читайте! – повторил управляющий. – Вникайте в слог, в искусство словосочетания незаурядного ритора.
Дзинь, дзинь, дзинь – малиново позвякивали серебряные шпоры. Ходит из угла в угол в расстёгнутом мундире, с заложенными за спину руками начавший седеть и грузнеть, но всё ещё энергичный управляющий Мильвенскими заводами. Их теперь шесть. Они процветают под началом заботливого управляющего округом его высокопревосходительства и кавалера орденов Турчанино-Турчаковского, лично принятого и обласканного всемилостивейшим государем императором Николаем Александровичем.
По ковру ходил, позвякивая стальными колёсиками шпор, сановник отечественной промышленности, получивший право непосредственного обращения на высочайшее имя. И в этом заводском округе не было лица выше его.
Руки протоиерея Калужникова, дочитывавшего второй раз листовку, тряслись. Очки то и дело сползали по скользкому, вспотевшему розовому носу.
– Так что же это, почтеннейший Андрей Константинович? – спросил упавшим голосом протоиерей.
– Я вам хочу задать, всепочтеннейший Алексей Владимирович, этот вопрос, а затем спросить вас – кем благословлено это похабное, невежественное возмущение умов, связанное со смертью графа Толстого?
– Указание из епархии, Андрей Константинович… С благословения преосвященного.
– Преосвященный благословил священнослужителей приходить в школы «подтурахом» после водочного излияния? Епархиальный архиерей указал появляться без нагрудного креста и в затрапезном подряснике? – говорил всё громче и громче управляющий. – Епископ повелел бить внуков уважаемых и благочестивых мирян, а затем пинком под зад вышвыривать из класса?.. Доводить до потери чувств учительниц? Сеять смуту в цехах доверенных мне заводов? Это приказал преосвященный?
Калужников опустил голову.
– Отвечайте же, отец протоиерей, – потребовал Андрей Константинович.
– Отец Михаил поставлен мною на поклоны. На сорок сороков покаянных поклонов…
– И только-то? Хорошо наказание осквернившему церковь! Вы бы ещё, Алексей Владимирович, посоветовали церковному старосте после каждых сорока поклонов этого тупого болвана подносить ему кварту церковнославянского вина да подостлать подушечку, чтобы расстрига не разбил свой чугунный лоб от усердного моления.
– Он не расстрига, – мягко заметил Калужников. – Он двоюродный брат преосвященного.
– Ах вот как? – сказал и зло усмехнулся Турчаковский. – Прошу принять мои сожаления обоим братьям, а равно и вам, отец мильвенских приходов. Не хотите ли хереса? Херес весьма способствует просветлению мышления. Нет? Как угодно.
Турчаковский залпом выпил стакан хереса.
– Теперь поговорим, отец протоиерей, как за карточным столом. Ход мой! – объявил Турчаковский, садясь в кресло перед своим столом напротив Калужникова. – Не задумывались ли вы над тем, что наш обожаемый монарх, имея неограниченную власть над верноподданными, почёл за благо обеспечить неприкосновенность личности графа Толстого? Почему? Не из боязни ли? А? Ни в коей мере. Мудрость руководила императором, благоразумное нежелание будить в народе смятение.
– Но граф отлучён от церкви, – вставил своё замечание протоиерей.
– От церкви, – поправил Турчаковский, – а не от империи.
«Не всё ли равно», – хотел сказать Калужников, но управляющий предупредил его:
