Но из своего богатого жизненного опыта он уже знал наверное, что все чувственные удовольствия, какими бы сильными они ни были, весьма быстро изглаживались из памяти, оставляя лишь пустоту и далекие, иллюзорные воспоминания. И всегда эти чувства носили столь разный характер, что и сравнивать-то их не представлялось возможным. Размышляя именно об этом, Хоуп уходил все дальше, пока не добрался до Бертнесского леса, и ноги сами машинально несли его по знакомой тропинке, идя по которой он постепенно погружался в состояние умиротворения. Поистине Мэри станет самой совершенной женщиной, которую ему когда-либо доводилось любить. Помимо красоты ее лица и ее грации, пленивших его, он угадывал под одеждой прелести и достоинства ее тела, — и это пленяло его еще сильнее. Она была невинна. И он знал, что это обстоятельство потребует от него немало терпения и деликатности. Но Хоуп был к этому готов. Теперь он знал в точности, что она жаждала любви, жаждала ее страстно и сильно, всей душою, и долго таила от него свои истинные чувства. Ему представилось, будто он — иссохшее и благодарное ложе реки, что принимает в свои объятия стремительный и чистый поток вод, исторгнутых из озера. Он рисовал в своем воображении, как волны плещутся в его берегах, питают собою луга и несутся нескончаемым потоком к океану, безбрежному и бесконечному, как миг самой сладострастной вспышки, что ослепляет своей яркостью и дарует наслаждение. И этот короткий миг страсти представился Хоупу вдруг самой вечностью, когда мир вокруг перестает существовать вовсе или же становится тождественным твоей собственной личности. И только в этот миг можно ощутить прикосновение к бессмертию, и крик, что с яростной силой рвется из груди, уносится в бесконечность, множась эхом, и становится кульминацией, апогеем любви, глубину и мощь которой ты не в состоянии постичь.
Он попытался сравнить ее с другими женщинами, которых у него было великое множество, но не смог. Он вызывал в своем воображении прекрасное ложе любви, торопливые, полные страсти объятия, опасные, тайные удовольствия — но едва он, казалось, достигал цели, они упархивали прочь, точно светлячки от протянутой руки. Он и в самом деле обладал множеством женщин. Они были самыми разными: изысканно одетые в гостиных днем; раздетые в собственных домах по ночам, когда мужья беззаботно храпели в соседних комнатах. Случалось ему заводить романы с женщинами, что жили за высокими зелеными изгородями, в аллеях, в многоквартирных домах, случалось заниматься любовью на людях, когда пышные юбки его избранницы стыдливо прикрывали колени. Иногда это происходило верхом на лошади, в каретах, в тюрьмах, на полях сражений, в госпиталях. Он видел женщин, которые пугали его, причиняли ему боль или насмехались над ним. Ему доводилось сталкиваться с женщинами, которые платили ему, или с теми, кому он платил сам, — и тех и других он ненавидел и никогда не искал их общества, а затевал с ними флирт лишь из жалости к ним. Бывали у него женщины уродливые, жирные, тощие, высокие, маленькие, низкого происхождения, богатые, беззубые (пару раз), аристократки, черные, индианки, волосатые, одноногие (в Роттердаме), сумасшедшие и несколько по-настоящему милых, красивых и удивительно чутких женщин. Крайне редко и только в безвыходном положении он занимался любовью с женщинами, преследуя меркантильные цели, а не удовлетворение страсти. И Хоуп гордился этим. И даже в таких случаях он неизменно старался доставить женщинам удовольствие, и они испытывали к нему некую благодарность.
Но все это в прошлом.
И что у него осталось? Он продолжал размышлять, попыхивая трубкой, и вдруг обнаружил, что даже его необузданное воображение не способно нарисовать ничего, кроме отдельных фрагментов. Очертание белого бедра, прелесть совершенной груди с розовыми сосками, юбку, нижнюю сорочку, чулки, волосы, рот — все мелькало перед его мысленным взором, словно в калейдоскопе. Он же жаждал увидеть всю девушку целиком, услышать ее имя, осознать ее место в своей жизни.
Когда он вернулся, то обнаружил, что замешкался куда сильнее, чем думал. Миссис Робинсон и Мэри уже легли спать. Мистер Робинсон развел огонь в камине и открыл бутылочку портера, которую припрятал до такого вот выдающегося случая и которую намеревался выпить до дна. Хоуп же мечтал оказаться в постели — в постели Мэри, или в своей постели с Мэри, или с Мэри где-нибудь еще, но только не в гостиной «Рыбки» с печальным хозяином, оплакивающим собственную дочь так, словно он потерял ее в море.
— Она всегда была такой умелой, с самого раннего детства, помогала мне по дому, к ней даже птички с деревьев слетались, да и матери служила утешением…
Но уединиться ему не дали. В теперешней ситуации ему надлежало вести себя крайне осмотрительно и как можно более учтиво, особенно сегодня ночью, демонстрируя благородство своего характера и положения.
