Ее волосы раскинулись по всей постели, точно шелковое покрывало, оттенявшее белизну ее тела в темноте ночи. А затем она повернулась к нему и сама обняла его. Их объятия были столь тесными, что они словно бы слились в единое целое. С первым же толчком он проник в нее до самого конца, и у нее перехватило дыхание. Ощущение связи, соединяющей их, поглотило ее сознание без остатка. Закрытые глаза придавали ей жертвенный вид, но вот она широко распахнула их, и в них светилось неподдельное счастье. Она улыбалась — и это был ее первый, робкий ответ на ту любовь, которую он ей дарил. Мэри притянула его к себе, сначала несмело, неуверенно, но затем все сильней и сильней отдаваясь овладевавшему ею желанию. Она так же исступленно желала его, как он — ее.
Тем не менее он стремился сохранить хотя бы частичку рассудка, полагая, что поначалу необходимо сдерживать свою страсть. Он усилием воли заставил себя слегка отстраниться от нее, но ее улыбка, движения ее рук, ее обнаженное тело — все в ней молило о любви. Мэри продолжала улыбаться ему, заставляя его действовать решительней.
Он двигался медленно и размеренно, но в какой-то момент прочел на лице ее некий смутный намек на бушевавшие в ней эмоции. И словно отдавшись порыву, он стал двигаться все быстрее, пока его крик и ее сладостный стон не слились в едином аккорде.
Утомленные, они отдыхали, прижавшись друг к другу, ее длинные волосы разметались по груди, на которой покоилась его голова, и Хоупу хотелось, чтобы это наслаждение длилось вечно. А Мэри вдруг подумала, что теперь, только теперь, после страстной ночи любви, она стала равной ему.
В течение ночи они пробуждались несколько раз и вновь сплетались в страстных объятиях. И с каждым разом Мэри утрачивала девичью робость и стыдливость, приобретая взамен присущие зрелой женщине смелость и решительность. Капли дождя, точно камешки, барабанили по стеклу, и темнота, поселившаяся в комнате, вселяла в молодую женщину уверенность в собственных силах и привлекательности. Она словно бы высвобождала из потаенных глубин души те чувства и страсти, которые всегда присутствовали в ней, но, скрытые покровами приличия, не смели проявить себя. Теперь она раскрылась, из незрелого бутона превратившись в трепетный, прекрасный цветок. Ей хотелось касаться его, ласкать его тело, обнимать его. И под утро, усталая и потная после целой ночи любви, Мэри лежала рядом со своим будущим мужем и думала о том, что, наверное, ничего лучше в ее жизни никогда не будет. И когда он с восходом солнца открыл глаза, они вновь слились в едином порыве, он вошел в нее легко и быстро, и на сей раз, словно перестав ощущать собственное тело, отдавался наслаждению целиком. И Мэри тоже отдалась блаженству без стеснения, забыв обо всем, для нее вдруг открылся новый неведомый мир, и она с готовностью погрузилась в него…
Неделю спустя, второго октября 1802 года, Мэри Робинсон и полковник дворянин Александр Август Хоуп были обвенчаны преподобным Николсоном в приходской церкви Лортона. На обратном пути до гостиницы «Рыбка» в Баттермире прекрасную карету новобрачных тащили четверо молодых людей из деревни, которые выпрягли из нее лошадей. За бракосочетанием последовал местный праздник, хотя дело обошлось без наиболее шумных соревнований и игр. Все признали, что невеста изумительно красива — женщина, которая и без того отличалась изяществом и грацией, теперь стала просто ослепительной. Веселье и танцы длились до самой полуночи, и все были готовы отплясывать до утра, однако невеста с женихом ровно в двенадцать удалились в спальню, поскольку утром им предстояло отправиться в поместье брата жениха, графа Хоуптона, в Шотландию…
Именно Мэри хотела побыстрее лечь в постель. Семь дней и ночей, которые они провели вместе до свадьбы, сделали ее ненасытной. Ей пламенно хотелось его тела, его ласк. Хотелось, чтобы он так же страстно желал ее; каждый раз глядя на него, она рисовала в воображении своем, как прикасается к нему; а он в свою очередь не мог, притрагиваясь к ней, не ощущать желания обладать ею вновь и вновь. Они в буквальном смысле лучились вожделением, которое должно было бы их истощить, но на самом деле лишь постоянно наполняло новой силой. Их обоюдное счастье было столь велико, что все окружающие видели, насколько далеки они от внешнего мира. Стремление наслаждаться друг другом заключало их в некое незримое кольцо, заставляя их с равнодушием взирать на человечество, на мир и Вселенную.
В небесах сияла луна. Портьеры оставались раздвинутыми. Она спала, а он смотрел на нее, обнаженную, ее волосы спадали до самой талии. Он принялся осторожно переплетать пряди ее волос, распределяя их и на ее теле, в свете луны бледном, точно мрамор. Ее лицо таинственно, подумал он, как у Джоконды. Это лучшее, что у него было в жизни. Пожалуйста, Господи, позволь ему запомнить этот момент. Она проснулась, улыбнулась и раскрыла объятия, приглашая его овладеть ею вновь.
