Теперь, куда бы Джон Август ни направился, чем бы ни занимался, ему казалось, будто Мэри неотступно наблюдает за ним, и он старался никогда об этом не забывать. И все же, если быть откровенным, притворяться ему не приходилось. Внезапно он обнаружил — и это походило на откровение свыше, — что если ему доводилось руководствоваться собственными потаенными желаниями и если они совершенно отвечали тем целям, которые он ставил перед собой, то во всех своих действиях он находил лишь простоту и радость. Хоуп неустанно переделывал собственную натуру. Когда-то, в силу обстоятельств, он словно бы возвел в душе своей плотину, что наглухо отделяла его от его собственного детства, от лучшей части его самого. С момента строительства этой плотины все его земное существо стало жестоким, злобным и греховным. Однако теперь в этой плотине появилась брешь. Вода из родника, об истоках которого он давным-давно забыл, утерянная энергия юных и понапрасну растраченных лет хлынула в его тело, сознание и дух, и теперь Хоуп, вдруг вновь обретя целеустремленность, смотрел на окружающий его мир с удивительным ощущением собственной правоты. Налегая на весла — он просто не мог сидеть сложа руки и ждать, когда зазвенит колокольчик на снастях, — Джон снова ощутил себя мальчишкой. Ему еще только предстояло стать личностью, которой он так и не стал. Он едва сдерживал в груди крик восторга. И ее отдаленность, и даже ее настороженность по отношению к нему тоже являлись частью вновь обретенной им невинности.
Ему предоставлялась последняя возможность обрести здесь, в этой долине, рядом с Мэри такой долгожданный и желанный покой… именно о том он и думал, медленно и с силой налегая на весла. Казалось, что он близок к состоянию умиротворенности, как никогда. И сегодня ночью в своем дневнике он попытается выразить то счастье, которое охватило его.
В тот самый день, когда полковник Хоуп отрекомендовался во дворе гостиницы «Голова королевы» в Кесвике, Колридж, всего в каких-то ста ярдах от этого места, как раз писал письмо, содержавшее такую мысль: «Я всегда находил, что гибкий и беспокойный склад ума предпочтительней, нежели сколь угодно глубокие впечатления, доставляющие удовольствие».
В тот день, когда Джон Август отправился ловить озерную форель в Баттермире с мистером Робинсоном, а Мэри поднялась на вершину холма над лесом, чтобы оттуда наблюдать за ними двоими, Колридж проезжал как раз между ними. Согласно Де Куинси[31], Колридж имел «самый широкий и многообъемлющий ум, самый утонченный и всесторонне развитый, который когда-либо существовал в истории человечества». Его возраст приближался к тридцати. Окончательно измученный постылой женитьбой, заядлый курильщик опия, он страдал от еженощной бессонницы, страдал от постоянных фурункулов, от ночных кошмаров и безнадежного положения. Его все чаще посещала навязчивая мысль убить собственную жену и детей, а затем покончить жизнь самоубийством. Однако христианское благочестие всякий раз брало верх над отчаянием, и в конечном итоге ему пришлось отказаться от подобного намерения. Но под влиянием чар этого лета, 1802 года, он вновь обрел неожиданный и необычный прилив энергии и счастья, которые, будто по воле Господа, случайно совпали с появлением в этих краях Хоупа. Возможно, это случилось отчасти потому, что его кумир и друг Вордсворт, который относился к нему точно к собственному рабу, покинул край. Отправившись во Францию и поселившись там со своей любовницей и дочерью, Вордсворт в дальнейшем намеревался вернуться в Англию, дабы сочетаться браком с предметом своей первой, еще детской любви.
Может статься, после долгих мучений, которые едва не окончились фатальной трагедией, Колридж вдруг открыл для себя, что его брак — весьма терпим. Однако после восьми дней настоящей бури страстей и беспрерывных, безудержных хождений по холмам и по берегам озер он выбрал минутку, устроился на одном из валунов крутого склона самой высокой горы Англии и написал пламенное письмо женщине, которую он желал бы назвать своей возлюбленной. Или же, вполне вероятно, Колридж, как и Хоуп, неожиданно обрел иной путь к счастью. «Уж коли мое воображение или сердце должны обогатиться, — писал он, — я должен оставаться в одиночестве».
Какие бы причины ни привели великого поэта в гостиницу «Рыбка», в которой он уж не раз останавливался до сего дня, ему так и не удалось разыскать Мэри. Эта девушка восхищала его с тех самых пор, как он познакомился с нею. Но в тот день судьба таинственным образом разделила эту троицу. Мэри так и осталась среди холмов, в полном смятении от переполнявших ее чувств, старательно пытаясь возвести вокруг себя редут недоступности. Джон Август весь день провел на озере, вытягивая озерную форель из холодных глубин, он словно бы заново переживал давно забытую, умершую когда-то целомудренность.
