В тот же вечер буфетчица разыскала Валерку, ближайшего дружка разметчика, и насильно вручила ему сдачу со ста рублей. Нюся сказала Валерке, что чужих денег ей не надо: слава богу, хватает своей зарплаты. Зря они также думают, что если она работает не на основном производстве, а в системе общественного питания, так ее можно оскорблять. Она, может быть, и сама хотела перейти на производство, да начальник орса не отпускает, говорит: надо же, в конце концов, кому-то работать и в столовой.
Нюся рассказала собранию, как все произошло, и закончила свою речь призывом более чутко относиться к работникам общественного питания, которые тоже не последние люди в Сижме, ибо что ты там ни говори об основном и подсобном производстве, а на голодный желудок много лесу не напилишь.
Разметчик Мурашов, сидевший в зале рядом с Валеркой, хмуро сказал, что товарищ Савченко в основном правильно осветила ход событий. Но она напрасно обижается, думая, что он хотел купить ее молчание деньгами, просто он не мог тогда дожидаться, пока она отсчитает сдачу, так как сильно спешил. Спешил же он на очень ответственное, вернее даже сказать – решительное свидание, поэтому-то и забежал по пути в столовую выпить для храбрости. С кем свидание, он не скажет, пусть его лучше даже не спрашивают, так как это его личное, вернее даже – интимное дело…
Никто и не подумал спрашивать у Мурашова, с кем у него было свидание, но по залу прошло движение, многие головы повернулись, выискивая кого-то в задних рядах. В дальнем углу один белый пуховый платочек склонился очень низко и девичьи щеки заполыхали таким румянцем, что в холодном зале стало даже как будто теплее. Софья поняла, что интимная жизнь разметчика ни для кого в Сижме не была тайной.
– Как свидание-то прошло? – спросил чей-то сочувственный голос у Мурашова.
– Все в порядке! – заверил собрание разметчик. – К весне дирекция леспромхоза даст отдельную комнату, так и поженимся!
Белый платок громко ахнул и совсем спрятался за спинку впереди стоящего стула. Смех волной прошел по всему собранию.
В прениях поступок Мурашова оценивали по-разному. Друзья разметчика предлагали поставить ему на вид, подруги Нюси настаивали на строгом выговоре, а диспетчер, член комитета, внес предложение исключить Мурашова из комсомола.
Миша Низовцев уже собирался приступить к голосованию, когда Софья попросила слова. Собрание затянулось, и другому слова, наверно, не дали бы, но всем было интересно услышать, что скажет новая комсомолка, приехавшая из Ленинграда, и Софье разрешили выступить. Валерка радостно встрепенулся, надеясь, что жена главного инженера защитит его друга.
Софья взошла на трибуну, волнуясь, звонко сказала:
– Товарищи! – и, увидев устремленные на нее десятки любопытных глаз, напомнивших ей привычную и уже немного позабытую школу, сразу успокоилась. – Товарищи, – повторила она, – мне кажется, что вопрос не только в том, обидел Мурашов Нюсю деньгами или не обидел. Надо прямо сказать: Мурашов просто не имел никакого права так обращаться с деньгами, как он с ними обращался. Если даже допустить, что деньги ему легко достались, то все равно – деньги эти советские, на них портрет Ленина есть, и не к лицу комсомольцу по-гусарски бросать их на стойку… Чтобы уж не возвращаться больше к деньгам, скажу, что меня вообще очень поразило, как в Сижме неуважительно к ним относятся. Видимо, многие товарищи еще не понимают: наше правительство нашло возможным установить для лесорубов привилегированные условия оплаты труда не ради того, чтобы они сорили деньгами направо и налево, а для того, чтобы они скорей поднимали свой технический и культурный уровень и вытаскивали лесную промышленность из прорыва, – я так понимаю…
В зале стало очень тихо: в Сижме впервые говорили об уважении к деньгам. Даже Валерка, поначалу разочаровавшийся в Софье, перестал ерзать на стуле. В президиуме диспетчер шепнул на ухо Низовцеву:
– Дельно говорит!
– С высшим образованием, чего ты хочешь!
– Но дело не только в деньгах, – продолжала Софья. – Меня удивило, что выступающие товарищи затрагивали боковые вопросы и разные последствия проступка Мурашова, а сам проступок принимали как нечто безобидное. Главное же в том, что комсомолец Мурашов пришел в буфет уже выпивши и из-за какой-то – тьфу! – очередной порции вина повел себя не по-комсомольски. Напрасно Мурашов думает, что решительное, как он тут выразился, свидание может служить ему оправданием. – Софья усмехнулась, подалась вперед с трибуны. – Хотите, ребята, я вам открою одну… женскую тайну? Надеюсь, что присутствующие здесь девушки не будут на меня в обиде… Так вот: если пьющих женщины только терпят, то непьющих – они любят!.. Или я неправду сказала?
Все сижемские девчата зааплодировали Софье. Девушка в белом платке тоже хлопала. Одна только Люба-нормировщица, сидевшая как на иголках с самого начала выступления Софьи, не аплодировала. Она крикнула было:
– Демагогический ход! – но ее выкрик потонул в общем шуме.
