Не надо что? Не надо целовать, раз за разом увлажняя припухшие от нежности губы? Не надо прижиматься, чувствуя дрожь, пробегающую от спины к спине? Не надо гладить пальцами обнаженную шею под копной волос и не надо притягивать к себе все ближе и ближе покорное тело?
А, может быть, не надо тереться щекой о щеку в безумной попытке хоть как-то выразить нежность, переполняющую, выплескивающуюся наружу, не находящую себе места? И возможно, не надо изо всех сил втягивать в себя упоительный запах, и не надо шептать, обжигая дыханием: «Прошу тебя», и не надо снова и снова ласкать горячие влажные губы, чувствуя, как подгибаются колени, как гудит в ушах воспаленная память, как все вокруг становится неважным и ненужным.
— Маркус сказал мне сегодня, что единственный способ выжить в новом мире — это найти то, ради чего стоит жить дальше. Я пришла сегодня на твою ассамблею, потому что нашла это. Сколько бы я ни думала, сколько бы ни пыталась от этого убежать, единственное, что все еще держит меня в этом мире, — это люди, которые зависят от меня и полагаются на меня.
Она прижалась лбом ко лбу Алисии и продолжила, тихо, чуть слышно:
— Но когда я пришла сюда, и преклонила перед тобой колено, и увидела, что ты готова сделать ради меня, я поняла, что есть еще кое-что. Есть то, от чего завишу я и на что могу полагаться я. Ты, Лекса. Есть ты.
— Ты не понимаешь, что говоришь.
— О нет, я все понимаю. Этот чертов клубок чувств, которые я испытываю к тебе, невозможно распутать и невозможно размотать. Я ненавижу тебя за то, что ты отпустила Офелию, и я преклоняюсь перед тобой за то, что ты пошла туда без оружия спасать своих людей. Я ненавижу тебя за то, что ты месяц держала меня здесь и восхищаюсь тем, что ты сделала сегодня ради меня. Ради меня, Лекса, не ради нового мира. Все — ради меня.
— Кларк…
Элайза пальцами коснулась ее губ, заставив замолчать. Она смотрела в ее глаза и с легкостью различала в них растерянность. Сейчас перед ней была не командующая, нет. Сейчас перед ней была смущенная девушка, не ожидавшая таких слов, не ожидавшая таких чувств, не умеющая с ними справляться и не знающая, как это делать.
— Я не знаю, что она делала с тобой, но понимаю, что ничего хорошего. Я видела тебя рядом с ней, и видела, как ты боишься ее. Ты отпустила ее не потому что надеялась, что она любила тебя. Ты опустила ее, потому что боялась, что она останется.
— Я любила ее, — прошептала Алисия.
Элайза пальцами погладила ее щеку.
— Нет, не ее. Ты любила то, что видела в ней. Ты любила то, что придумала в ней. И именно поэтому ты не смогла ее убить.
Она почувствовала влагу под пальцами и поняла, что Алисия плачет. Господи, это на самом деле были слезы — и пусть она сглатывала их, и всеми силами старалась с ними бороться, но — Элайза видела — у нее ничего не получалось.
— Офелия убедила тебя, что ты недостойна большего, — прошептала она. — Офелия убедила тебя, что в новом мире только боль и кровь имеют значение. Но это — ее, Лекса. Это не твое, слышишь? И никогда не было твоим.
— Прекрати, — выдохнула Алисия. — Прошу тебя, прекрати.
— Прекратить что? Прекратить говорить тебе правду? Но разве правда — не то единственное, что на самом деле все еще имеет значение?
— Нет. Не единственное.
С каким-то жалобным полу-стоном, полу-вздохом Алисия качнулась к ней, и обняла за шею, и прильнула к губам. Она целовала ее неумело, неловко, как будто это было для нее в новинку, как будто губы не слишком слушались ее, как будто они зажили своей жизнью, отдельной.
А потом она отпрянула, и сделала шаг назад, и опустив взгляд, принялась расстегивать ремень на поясе.
Элайза смотрела во все глаза. Она видела лицо Алисии в сумерках ночи, и боль скручивала ее изнутри так сильно, что прерывала дыхание. На этом лице была покорность, и было отчаяние, и была какая-то ужасная, жуткая обреченность. Алисия дрожала, рот ее был приоткрыт и губы как будто скривились в ужасающей гримасе безысходности.
Она расстегнула ремень и рваными движениями опустила вниз по бедрам брюки.
Элайза вдруг поняла, что плачет. Она по-прежнему не знала, что именно Офелия сделала с этой девочкой, но осознание «ничего хорошего» в мгновение превратилось в «нечто ужасное». Иначе как объяснить эту ужасающую позу покорности? Как объяснить это унизительное, кошмарное, оскверняющее, — то, что делала сейчас с собой Алисия?
— Нет, — хрипом вырвалось у Элайзы. — Ни за что. Не так.
Она одним движением оказалась рядом и, схватив за края, натянула брюки обратно. Дрожащими пальцами, ошибаясь и не попадая в отверстия, застегнула ремень. И только после этого положила ладони на мокрые щеки и поцеловала соленые от слез губы.
— Не двигайся, — прошептала она чуть слышно. — Прошу тебя, я не стану больше ничего делать, клянусь. Просто дай мне коснуться тебя.
Она чувствовала как дрожит в ее руках тело Алисии, чувствовала как застыли, будто каменные, ее губы, но под осторожными касаниями, под бережными, едва ощутимыми поцелуями, эти губы недоверчиво, медленно, но все же начинали откликаться.
