Крестьяне поспешно уткнулись лицами в землю – вана полагалось так приветствовать, если не хотел лишиться головы, – матери между тем успели еще и выпачкать лица детям золой, так же поступили и молодые девушки. Золой обычно присыпали язвы на теле, от чумазых все инстинктивно держались подальше, чтобы не заразиться. Ван никогда не забирал тех, кто был перемазан золой: прибыли никакой, больных не продашь. Наемники тоже таких сторонились. Зола многих детей спасла от рабства, а женщин – от бесчестия.
Бандиты въехали в деревню, окружили деревенскую площадь тройным кольцом, пригнали и остановили телеги с добром.
– Ван приехал, – объявили они и загоготали.
Цзао-гэ спешился, ссадил с лошади Ли Цзэ. Крестьяне – те, кто рискнул поднять головы и посмотреть – удивленно переглянулись. Приехал вовсе не ван, а какой-то разряженный мальчишка.
Староста щурил-щурил глаза, потом раскрыл рот и воскликнул:
– Разве это не А-Цзэ?
Тут уже и все остальные крестьяне подняли головы. То, как он теперь выглядел, казалось им настоящим чудом. Одежда на нем была дорогая, цвета индиго, а в руке он держал меч в черных ножнах из драгоценного дерева. То, что он вернулся таким щеголем, заставило их даже позабыть об опасности: не иначе как А-Цзэ, уйдя из деревни, нашел клад!
– А ван где? – беспокойно спросил староста, который был старше и мудрее прочих. – Сказали же, что ван приехал.
Ли Цзэ сделал шаг к деревенским и четко произнес:
– Ван не приедет больше. Вана я убил.
Крестьяне уставились на него в священном ужасе. Он спокойно выдержал их взгляды и подозвал к себе старосту. Тот, кряхтя, поднялся с земли и подошел, поглядывая на бандитов краем глаза. Поначалу он подумал, что бандиты подчиняются тому высокому мужчине с копьем, но, подойдя ближе, рассмотрел, что все они поглядывают на А-Цзэ, словно боятся пропустить хотя бы одно слово из его уст.
– Староста, – сказал Ли Цзэ, указывая на телеги, – здесь еда и разная утварь, раздели между всеми по справедливости. Излишки припрячьте на черный день.
Крестьяне разволновались, услышав это, загалдели: в телегах было много мешков с зерном и овощей, и если бы не страх перед бандитами, то они уже давно кинулись бы к телегам, подгоняемые голодом.
– А-Цзэ, – сказал староста, опять поглядев на бандитов, – эти люди… из гор Чжунлин?
Ли Цзэ ответил утвердительно:
– Они помогли мне отомстить за смерть матери.
– Помогли? – переспросил староста. – Бандиты?
– Нет, ну вы на него поглядите, – хмыкнул Цзао-гэ, – ему говорят, а он сомневается! Наш дагэ сказал же тебе…
– Дагэ? А-Цзэ – ваш дагэ? – не поверил своим ушам староста.
Что-то чудовищное творилось в этом мире, если головорезы признали главарем деревенского мальчишку.
Услышав его изумленный возглас, бандиты расхохотались. Реакция крестьян их немало позабавила. А впрочем, скажи им еще вчера кто-нибудь, что они будут считать за старшего двенадцатилетнего мальчишку, они бы его на смех подняли и поколотили еще вдобавок.
Ли Цзэ велел бандитам помочь крестьянам разгрузить телеги и приглядеть, чтобы дележ прошел честно: он знал, что доведенные до отчаяния люди способны на любую подлость, чтобы выжить.
– Ну, – сказал Цзао-гэ, разминая пальцы с хрустом, – при мне все будет чинно и честно. Мне не впервой следить за разделом добра.
Глядя на него и на других бандитов, крестьяне не решились хватать добро с телег и покорно выстроились в очередь, дожидаясь, когда староста и Цзао-гэ разделят – по счету – привезенное зерно и прочее. Янь Гун вызвался пересчитать людей, чтобы при дележке не ошиблись с долями.
Ли Цзэ побрел к своему старому дому, возле которого была могила его матери. Для того, чтобы осуществить задуманное, ему придется покинуть эти места. Быть может, навсегда. Не будет ли это непочтением к умершей? Он опустился на колени и долго молился, сцепив пальцы на рукояти меча.
Он даже не заметил, что дележ давно закончился, и крестьяне теперь насели на старосту, требуя, чтобы он упросил А-Цзэ стать новым ваном. Они смекнули, что под защитой банды Чжунлин деревня будет в безопасности.
Цзао-гэ подошел к Ли Цзэ, хлопнул его по плечу:
– Ли-дагэ, тебя хотят ваном выбрать. Если хочешь что-то возразить, то самое время, не то они тебя на божничку посадят и из деревни не выпустят.
Ли Цзэ поспешно вернулся к площади. Между бандитами и крестьянами вот-вот должна была вспыхнуть если уж не драка, то ссора. Деревенские твердили, что А-Цзэ непременно станет ваном, а бандиты – что останется их главарем. Староста пытался урезонить тех и этих, а Янь Гун, наоборот, подначивал: пакостному мальчишке-евнуху хотелось посмотреть на драку.
– Тихо! – сказал Ли Цзэ, подходя. – Я не собираюсь становиться ваном этой деревни. Староста сам управится. На деньги, которые у вас теперь есть, наймете в деревню охранников.
– Так что же, – спросил староста, – А-Цзэ, ты останешься бандитом?
Бандиты осклабились, но ухмылки сползли с их лиц, когда Ли Цзэ сказал:
– Нет, и бандитом я не останусь.
– Что же ты тогда будешь делать? – нахмурился Цзао-гэ.
Ли Цзэ набрал полную грудь воздуха, шумно выдохнул и сказал:
