Шла неделя за неделей, а Донато становился все более и более сварливым. Нельзя было сказать и слова поперек – он тут же огрызался, будто цепной пес; а когда не сердился, то часами сидел на заднем дворе, уткнувшись подбородком в воротник куртки, и неотрывно таращился на горы. Мать считала, что он скучал по брату, потому что они выросли вместе, а когда у кого-то отбирают близкого человека, именно так и случается.
– Сначала они убили моего мужа, а потом забрали сына, чтобы научить его убивать чужих мужей.
На следующий день после ухода Нандо Сельма услышала, как мать включила радио, оставшееся от Себастьяно Кваранты; она, всегда ненавидевшая эту штуковину, теперь не приступала к работе, не прослушав новости и не убедившись, что на горизонте нет никакой войны, кроме той, которая только что закончилась. Радио стало звучать в харчевне постоянно – чаще, чем когда отец впервые принес его домой. Роза внимательно слушала его, пока чистила бобы. Сначала она то и дело воздевала к небесам выпачканные мукой руки:
– И на кой мне все это знать? Никогда не знала и знать не хочу.
Однако весной 1946 года, когда радио проработало уже почти год, она не только убедилась сама, но и пошла убеждать всех остальных женщин в деревне, что раз они могут голосовать, то должны проголосовать не за короля, а за республику. Ведь «республика» значит «общее дело», там у всех одинаковые права, независимо от того, мужчиной или женщиной ты родился. Потому-то она, да и все остальные женщины теперь могут голосовать наравне с мужчинами – и с богатыми.
Сельме нравился пыл Розы: пусть лучше увлекается политикой, чем таскает дочь по всем четырем деревням, заставляя готовить мази и перевязывать раны. К тому же, выступая в защиту республики, мать меньше сердилась, и бывало даже, что она целыми днями не вспоминала о Фернандо, войне и Себастьяно Кваранте.
И вот однажды утром, в начале лета, Роза разбудила Сельму так спешно, что чуть не вытряхнула из постели.
– Мама, нам тоже нужно принарядиться? Или только тебе, раз это ты голосуешь? – спросила Сельма.
Роза оделась в зеленое платье, целая пригоршня шпилек удерживала у нее на голове шляпку, которую Сельма никогда прежде не видела. На ногах – черно-белые туфли на каблуках, губы накрашены помадой – розово-лиловой, как цветок цикламена. И стала похожей на новенькую хрустящую банкноту, очень красивой.
– Пошли же, идем.
Полная радости, Роза одела Сельму в праздничное платье – воскресное, голубое в белый горох, которое к этому времени стало ей маловато и туго натягивалось на груди. Потом расчесала дочери волосы и заплела косички. Донато она тоже попросила надеть хороший костюм и поторапливаться, и сын в очередной раз зафыркал:
– Ты идешь голосовать, мама, а не на пасхальную мессу.
Шагнув за порог, Сельма сразу почувствовала праздничный дух. Оркестр на площади настраивал инструменты, звенели колокола, словно вторя ритму их шагов. В этот день была месса, но время созывать верующих в церковь еще не пришло: удары колокола должны были напомнить жителям Сан-Ремо, что в ратуше они могут проголосовать за короля или за республику.
Перед входом в ратушу развевался самый большой триколор, который Сельма когда-либо видела, а за столом, заваленным листовками, сидели два чиновника и рассказывали, что можно и что нельзя делать на избирательном участке. Уже собралась очередь. С каждым шагом Роза все больше выпячивала грудь и все выше задирала подбородок, так что шляпка непременно свалилась бы на землю, если бы не шпильки. Она единственная оделась так элегантно, и Сельма сразу это заметила, как и то, что не только ее мать – все женщины выглядели взволнованными предстоящим голосованием. В иной день они бы наверняка принялись болтать о детях и мужьях или о том, как их прихватил ревматизм после стирки в ручье, а сейчас, как и Роза, стояли очень прямо, сжимая в руках документы, подтверждавшие их право голосовать. Время от времени они обменивались вежливыми кивками, и только. Они не хотели выглядеть не к месту, боялись сказать лишнее слово или сделать лишний шаг; женщины, которые на глазах у Сельмы орали во всю мощь легких, чтобы заставить своих непослушных детей слезть с дерева, или, стоя посреди улицы, бормотали проклятия в адрес войны и всех мужчин, вместе взятых, теперь двигались организованно и молча, словно улитки на обочине.
Прошло около часа, прежде чем подошла их очередь. Пока они ждали, Сельма разглядывала собравшихся людей и читала плакаты, расставленные на столах, поэтому время пролетело быстро.
Перед триколором маршал карабинеров вежливо поприветствовал Розу и спросил, здоров ли ее сын-военный.
– Слава Богу, Фернандо в полном здравии.
Потом мать добавила, что он вскоре вернется домой, поскольку ему как главе семейства положен сокращенный срок службы.
Мэр Томмазо Серрано указал на Сельму:
– Девчушка пусть подождет снаружи, донна Роза.
