Роза сказала Сельме дождаться ее у дверей в ратушу. Однако, когда женщина уже собиралась войти в кабинку, мэр снова остановил ее, почтительно выставив перед собой обе ладони, но не слишком грубо, чтобы ей не пришло в голову возмутиться.
– Не я устанавливаю правила, донна Роза. – Он достал носовой платок из внутреннего кармана своего хлопкового пиджака, который носил расстегнутым, потому что тот едва сходился на животе, и протянул Розе. – В кабинку для голосования нужно входить без помады.
На мгновение Роза утратила свое ледяное спокойствие.
– Это еще почему?
Маршал Конте, который умел объяснять куда лучше, чем мэр, сказал, что, поскольку бюллетень, как и почтовый конверт, нужно заклеивать слюной, важно, чтобы на нем не осталось никаких опознавательных знаков, не говоря уже о следах губной помады, показывающих, что голос внутри конверта принадлежит не избирателю, а избирательнице.
– Заклеивая конверт, вы можете, сами того не желая, испачкать его помадой: в таком случае, синьора, ваш голос будет недействительным.
Сельма смотрела, как мать стирает помаду – собственным платком, а не тем, который предложил ей мэр.
– Взяли бы лучше помаду с собой, донна Роза, и навели бы красоту сразу после голосования.
2 июня 1946 года Сельма Кваранта наблюдала, как ее мать перешагнула порог избирательного участка в ратуше деревни Сан-Ремо-а-Кастеллаццо: без помады, в красивом платье и с влажными ладонями, она отдала свой голос за итальянскую республику. Покинув избирательный участок, она вежливо попрощалась с карабинерами, мэром и жителями деревни, стоявшими в очереди позади нее, взяла дочь за руку и пошла к церкви, где у деревянной двери ее ждал Донато. Поскольку теперь ей казалось, что снова накрасить губы – значит пойти на поводу у мэра, Роза вложила маленький черный тюбик в руку Сельмы.
– Оставь себе, дарю.
Спустя годы Сельма накрасит губы той же помадой, когда впервые пойдет голосовать. Однако ее, в отличие от матери, никто не попросит эту помаду стереть.
В начале лета, когда было еще не слишком жарко, Сельма любила шить под открытым небом. Она выполняла задания, которые давала ей учительница вышивания, или просто экспериментировала с иглой и тканью, вдохновляясь красивой вышивкой, увиденной на чьем-то платье в церкви. Больше всего она любила заниматься шитьем на заднем дворе: с той стороны дом ограждала низкая стена, и можно было увидеть горы, а единственными звуками были шум воды в каналах, окружавших возделанные поля, звон колокольчиков на шеях скота, бродившего по лугам в поисках зеленой травы, пение птиц и шум ветра в кронах деревьев. Если не нужно было ничего делать в харчевне или по хозяйству, Сельме целыми часами никто не мешал; не то что перед домом, где мимо проходили люди и ей приходилось здороваться, поднимая голову от шитья и пропуская пару стежков. Кроме того, несколько месяцев назад она начала носить бюстгальтер и все еще не привыкла к раздражающим лямкам и крючкам. Поэтому, оставаясь одна на заднем дворе, она первым делом расстегивала его под блузкой и наконец-то начинала дышать полной грудью.
Вернувшись из армии, Фернандо занялся ремонтом двигателей и ламп; он мало времени проводил в харчевне и постоянно мотался по четырем деревням на побитом мотороллере, который сам же и починил. Теперь он ощущал себя мужчиной, его осанка стала какой-то жесткой, особенно при ходьбе. Он всегда чуть сутулился, почти пригибался, слегка наклоняя голову вперед и вытягивая шею, во всей его позе чувствовалась смесь недоверия и жгучего любопытства, унаследованных от матери. Останавливаясь, он, сам того не осознавая, расставлял ноги и сцеплял руки за спиной, принимая устойчивое положение, будто хотел занять собой весь мир. Эта манера казалась бы неприятной, даже какой-то угрожающей, если бы ее не смягчали его длинные конечности, ловкие движения и лицо, составленное из тонких линий: аккуратная челюсть, маленькие губы, прямой правильный нос, черные миндалевидные глаза, густые ресницы, широкий лоб, копна черных волос, которые Фернандо зачесывал назад. Стоило ему облачиться в воскресный костюм, и каждая девушка в Сан-Ремо поворачивала голову под вуалью, чтобы рассмотреть его, а Сельма едва удерживалась, чтобы не запыхтеть, как паровоз, прямо на скамье в церкви. Казалось, все знакомые ей женщины только и мечтали найти себе мужа – и уже не знали, как подступиться к Сельме, чтобы выведать, чем привлечь внимание Нандо.
– Может, хватит? Как будто мой брат – последний мужчина в наших краях.
– Может, и не последний, но лучший из всех, – отвечала Мара.
– Или он уже помолвлен, а ты не хочешь нам рассказывать? – добавляла Анджолина.
