В феврале 1967 года, вскоре после обеда, Патриция одиноко дежурила в лавке, надеясь, что никто не зайдет: она не любила разговаривать с людьми, и ей не нравилось целыми днями изображать из себя продавщицу, торча среди колбас и сыров. Она читала у Жюля Верна о воздушных шарах, сидя за кассой на высоком табурете, болтала ногами и наматывала косичку на палец, когда колокольчик над дверью звякнул и в лавку вошла Сельма.
– Мама, тебе что-то нужно?
– Да ничего мне не нужно. Разве я не могу побыть здесь с тобой?
Патриция вспомнила, как, поселившись на улице Феличе Бизаццы, мать однажды призналась ей, что чувствует себя будто в тюрьме, если безвылазно сидит дома, и что ей нужна какая угодно причина, чтобы выйти на улицу.
– Тебе не нужна никакая особая причина, чтобы быть на улице, мама. Если хочешь выйти, выходи.
Однако в тот день Патриции показалось, что мать бродит среди стеллажей, будто это библиотека, а не колбасная лавка. Сельма то проводила пальцем по какой-нибудь полке, то поправляла жестяную банку с резаными томатами, но по большей части просто глазела по сторонам. Наконец колокольчик прозвенел снова, и вошла покупательница – невысокая старушка с седыми волосами, собранными в пучок, и поджатыми губами. Поскольку Патриция стояла за кассой, женщина уверенно направилась к ней.
– У вас есть хороший сухой пекорино?
Приключения, о которых читала Патриция, все еще роились у нее в голове, как мухи. Она и так-то с трудом отличала качо от моцареллы, а сейчас с недоумением оглядывалась по сторонам. Пауза затягивалась, синьора начала проявлять нетерпение.
– Так есть или нет?
И тут вмешалась Сельма:
– Вы хотите его натереть или нарезать кусочками?
Дама с пучком на голове потеряла интерес к Патриции и повернулась к Сельме:
– Хочу сделать спидини[16].
– А, тогда лучше взять не слишком сухой.
И Сельма, словно всю жизнь только этим и занималась, встала за мраморный прилавок, где лежали деревянная разделочная доска и большой острый нож. Она отрезала кусок пекорино, завернула его в промасленную бумагу и положила на алюминиевые весы. Патриции, которая, в отличие от матери, знала цену за килограмм товара, осталось только назвать сумму даме с пучком на голове. Но та не торопилась расплачиваться, а вместо этого принялась обсуждать с Сельмой рецепты спидини: добавлять ли пекорино и сало, а то, может, взять качокавалло[17], чеснок, петрушку и панировочные сухари.
– Попробую вечером сделать их с красным чесноком, который у нас тут висит, – сказала Сельма.
– Тогда дайте и мне косичку чеснока.
Фразы сыпались, как горошины из стручка, и под разговор Сельма продала кусок пекорино, другой – пряного качокавалло, косичку красного чеснока, банку вяленых помидоров и баночку цитросодина[18]. Чуть позже зашла другая покупательница в поисках пуговиц для траурного наряда; Сельма вежливо поинтересовалась, кто умер, и, выразив соболезнования, рассказала, как в деревне ей однажды пришлось шить саваны для целой семьи, которая отравилась грибами.
– Один завсегдатай нашей харчевни, который всегда заходил пропустить стаканчик, говорил им, что грибы ядовитые, но ему не поверили, решили, что он просто перепил. А потом они все умерли.
Патриция потеряла дар речи: она никогда не видела, чтобы ее мать столько болтала даже с родными, что уж говорить о незнакомых людях. Рассказ Сельмы так взволновал даму с пуговицами, что та вернулась на следующий день. И через день. В один раз она купила яйца, в другой – палку сухой колбасы, в третий – спички для плиты и несколько пакетиков смеси для приготовления шипучего лимонада. Всю жизнь Сельме говорили, что она не отличает сало от жира, а теперь оказалось, что она знает все о кулинарных ингредиентах; и, конечно, она разбиралась в галантерее, а также виртуозно жонглировала сигаретами, сигариллами и трубочным табаком. Но главное, она могла продать людям не только то, за чем они пришли, но и то, что им и в голову не пришло бы купить. Через несколько дней Санти пришлось признать, что в лавке никогда раньше не было столько покупателей, и вскоре Сельма получила ее в свое распоряжение.
– А синьоры сегодня нет? – спрашивали клиентки, обнаружив за кассой Санти или Патрицию.
Теперь они покупали только у синьоры Сельмы.
С понедельника по субботу Сельма работала в лавке с девяти утра до семи вечера, а Санти обходил поставщиков, поскольку у него куда лучше получалось торговаться. Если дел у Сельмы было немного, она брала с собой в лавку Маринеллу и оставляла ту играть на широком тротуаре перед входом. Девочка строила что-нибудь из пустых коробок или таскала туда-сюда на веревке деревянную повозочку, которую ей подарил Санти. Все покупательницы, прежде чем войти в лавку, гладили малышку по голове или одаривали улыбкой.
– Какая милашка. Такая светленькая, такая красивая, – приговаривали они.
