Полы во всех комнатах были из мраморной крошки, и, когда мамушка Роза их полировала, они блестели, будто камни на дне ручья. Если бабушка натирала полы воском, приходилось ходить в тапочках, что Патриция ненавидела всей душой: во-первых, равновесие никогда не было ее сильной стороной, а во-вторых, она никак не могла донести до остальных, что тапочками нельзя меняться, потому что это ужасно противно – совать свои ноги туда, где уже побывали чужие. Поскольку она была единственной, кто так считал, никто ее не слушал и все, приходя, надевали первую попавшуюся пару из кучи тапочек, стоявших перед дверью их городской квартиры в доме тринадцать по улице Феличе Бизаццы.
Прихожая переходила в длинный коридор, в конце которого находилась гостиная. Там теснились обеденный стол, стулья, буфет из оливкового дерева – его привезли из дома в Сан-Ремо – и новехонький диван. В деревне у них никогда не было дивана, но в городе Санти первым делом захотел его купить.
– Это уже не деревенская харчевня, а городской дом, где принимают гостей. Нам нужен диван.
И он купил голубой диван, который не сочетался с остальной мебелью и на котором никогда не сидел ни один гость. По правде говоря, семья тоже на нем не сидела: чтобы обивка не пачкалась и не протиралась, отец так и не снял с дивана пластиковый чехол.
– Мне нравится этот пластик, он не пачкается и хорошо выглядит, – заявил Санти.
В новом городском доме все лампы были электрическими и очень уродливыми с виду: круглые стеклянные плафоны висели на стенах и потолке, к началу лета в них набивались мухи и мошки, неизвестно как попавшие внутрь; чистить их было обязанностью Патриции, потому что Лавиния ненавидела насекомых. Что было хорошо, так это то, что квартира находилась на верхнем этаже и выходила на принадлежавшую им террасу, площадью вдвое больше гостиной, – летом там могли с комфортом поужинать двенадцать человек, хотя их в семье было всего шесть. Здесь же разместилась коллекция живых растений в горшках – последнее увлечение Патриции: она наконец-то заинтересовалась этим женским занятием и каждую субботу ходила на цветочный рынок под предлогом, что там продают овощи и фрукты. Крестьяне, приезжавшие из горных деревенек, наводили тоску на бабушку Розу, но Патриция в их компании вновь чувствовала себя ребенком. Ей нравились их диалекты с узкими гласными, такими непохожими на открытые дифтонги в речи горожан, и, покупая апельсины и кабачки, она обязательно добавляла в корзину семена, саженцы жасмина и что-нибудь в том же духе.
Справа по коридору располагались спальни. Первой шла комната родителей, куда поставили кровать, подаренную Санти товарищами по карьеру, и шкаф, повесили занавески, вышитые Сельмой; сначала Маринелла спала там же, в белой колыбельке, которую Санти купил для нее в городе («Да чтобы я позволил своей дочери спать в деревянной люльке, как какой-то деревенщине», – говорил он), но, когда девочке исполнилось три года, ее переселили в комнату к Патриции, а Лавиния с бабушкой заняли комнату в самом конце коридора.
Комната Патриции была тесной даже для одного человека, но они с Маринеллой умудрились там уместиться. Их поселили вместе, потому что Маринелла была спокойным ребенком, но, чтобы развлекать ее, требовалось немало энергии, упорства и изобретательности, а единственным членом семьи, у которого всегда имелась куча хороших идей, была Патриция. Именно она после школы водила сестру на виллу Джулия посмотреть на льва[13]. Именно она придумывала истории, которыми усыпляла Маринеллу по вечерам; например, рассказывала сказку о кузнечике и муравье, только у нее кузнечик был Иудой, а муравей – Иисусом. Иисус сказал Иуде, что не будет кормить его зимой, потому что тот все лето бездельничал и веселился; Иуда, обидевшись, предал Иисуса и на вырученные деньги закатил пир горой; когда Иисуса распяли, Иуда пожалел о том, что бездельничал, но было уже поздно. В другой сказке святой Михаил убивал Люцифера; слушая, как архангел топчет дьявола ногами и протыкает длинным мечом, переваливая склизкое тело с боку на бок, Маринелла ликовала и восторженно хлопала в ладоши. Но Санти, услышав эту сказку, возмутился.
– Такое ребенку рассказывать нельзя, – заявил он.
