Справедливости ради надо сказать, что эти шаги были гораздо позже, сначала я училась ползать в манеже в толпе таких же замурзанных малышей-отказников. Здесь же постигала первые уроки выживания. Безусловно, успешные, в противном случае от меня остался бы только безымянный маленький холмик на кладбище, где хоронили умерших младенцев, которым повезло меньше остальных воспитанников дома малютки. На таких могилках не было именных табличек, в них могло быть захоронено и больше одного трупика, чаще два-три гробика сразу, установленных друг на друга. Ну, мрут детишки по неизвестным причинам, так это не повод портить благополучную отчетность, да и зарплаты у сотрудников маленькие, а они тоже люди. Это же просто кощунство лишать их премии за смерти очередных никому не нужных детишек. Кто тех считает, может, воспитанников изначально и было 30 голов, а не 36, от ошибок в отчетах никто не застрахован. Никому не было дела до маленьких запуганных детей, основной задачей которых, на данном этапе их жизни, было выжить, во что бы ни стало, с минимальным душевным и физическим ущербом для себя.
Я росла в своре вечно голодных и озлобленных детей, ничем не выделяясь из их массы. Возможно, только с этим детским домом так «повезло» его воспитанникам, ведь на любом канале телевидения, радио и со страниц многочисленных газет, нам дружно твердят о прекрасном существовании обделенных судьбой ребятишек, о средствах, щедро выделяющихся государством и спонсорами для этих целей. Только «настоящую», а не показную заботу я не один год испытывала на своей шкуре, неоднократно подпорченной проживающими рядом. А так как была вечно одна, то доставалось мне по полной с самых первых дней. Не умела я дружить, угодничать, подстраиваться, не примыкала к различным детским кланам, которые быстро создавались против тех, кого, по разным причинам, нужно было гнобить, поэтому изначально была для всех сторон идеальной жертвой, за которой никто не стоял. Не было даже дальних родственников, желающих ко мне приходить, оставляя незатейливые сладости, которыми можно на время выторговать благосклонность особенно достающих меня ребят.
Но все же это время я помнила смутно, в силу младенческого возраста притерпевшись и привыкнув, только инстинкт самосохранения доминировал над всем остальным. Из-за него я безропотно отдавала из своей порции самое вкусное, довольствуясь тем, что мне оставляли, например, макароны с комковатой подливкой, после того, как котлета к ней мгновенно перекочевывала в чужую тарелку. Было не до изысков в волчьей стае, а защищать свое так и не научилась. Утренняя каша на воде, макароны и хлеб, тоже пища для детского растущего организма. Иногда в кашу клался кусочек сливочного масла, таявший красивым желтым кружочком, вместо привычного распределения на ломтик белого хлеба, никогда мне не достававшийся, и тогда был просто праздник для желудка. Да и черный хлеб, присыпанный сверху крупной солью, «чернушка», как ее называли детдомовцы, уминался мной, как изысканное лакомство.
Человек привыкает ко всему, а ребенок, которому и сравнивать не с чем, тем более. Только я не умела улыбаться, да и природной живости мне не было отсыпано, и семейные пары, подыскивающие себе ребенка для усыновления, никогда не рассматривали мою кандидатуру, неизменно проходя мимо. Кому придет в голову привести в свой дом угрюмую и неулыбчивую девочку с глазами, серьезными не по годам? Когда вокруг крутятся другие дети, более привлекающие внимание разнообразными мордашками. Однажды я случайно услышала от одной красивой женщины, говорившей своему респектабельному мужу, что от моего взгляда ей стало жутко и мурашки побежали по всему телу. Присутствующая при этом воспитательница, быстро отвела меня за ручку в сторону, чтобы я «зря не мозолила глаза».
С тех пор меня всегда ставили за спины ребят, во второй или третий ряд, туда, где низкорослую девчонку не было видно. Зачем отнимать и так призрачный шанс на усыновление у других детей, раз сама бесперспективна для этой цели? Вот и стой молча, а я и рада была. Не рвалась вперед, даже когда к нам в детдом приезжали немногочисленные спонсоры с подарками и игрушками, которым слащаво, приторно и фальшиво улыбался весь персонал, начиная от заведующей до воспитательниц с нянечками. Даже наш дворник, а по совместительству еще и сторож, дядя Ваня, открывая вечно запертую на улицу калитку, от которой в обычные дни отгонял метлой расшалившихся детей, попутно обогащая наш небогатый лексикон новыми словами, и тот улыбался щербатым ртом, провожая почетных гостей к крыльцу детдома, где их уже встречали. Отобранные и принаряженные воспитанники, во главе с неизменной заведующей, рядом с которой, с караваем в руках, стояла наша признанная красавица Настя. Та, кому из раза в раз, доверяли вручать этот самый каравай гостям. Вот уж кто умел украшать взор прибывшим своим красивым личиком, стройной фигуркой и добротной красивой одежкой. Она была любимицей нашей заведующей детдома и поэтому ей многое позволялось.
