— Ты слишком боишься, Джек, и так дело идти не может. Разве одна сигарета повлияет на твое сознание, внешность и отношения с людьми? Подумай сам, сможет ли кто-то осудить тебя за совершенный поступок, если ничего не узнает? Тем более, я не призываю тебя убить человека и не протягиваю тебе в ладони заряженный пистолет — всего одна затяжка, парень. Хочешь сказать, что испугался меня?
«Мне наплевать», — заключил Дауни, все же соглашаясь и с любопытством прокручивая длинную трубочку между костяшек пальцев, наслаждаясь одними только прикосновениями. «Здесь совсем другое. Тебе не понять, Джон, что один раз не повлияет ровным счетом ни на что — даже два или три, я ведь не спортсмен и не сторонник здорового образа жизни, но… Сложно было бы объяснить это тебе, который никогда с подобным не сталкивался. Думаешь, я дерусь с совестью или внутренним голосом; глупости, первая давно отчаялась и закрылась в одиноком уголке, а второй в недоумении смотрит на происходящее и не смеет этому перечить, потому что раньше такого не было, понимаешь? Я уже все потерял — дружбу, любовь, доверие — думаешь, твоя жалкая подачка сможет что-то изменить?»
— Вот и чудно, — наконец, промолвил Джон и быстрым движением пальцев чиркнул спичкой, которую только что достал из небольшого коробка в том же кармане. Затем с прежней скоростью сунул пачку обратно и блаженно зажмурился, втягивая в себя дым.
То же самое повторили и остальные, а Джек продолжал стоять с сырой сигаретой в руках и смотреть, как в сером воздухе вспыхивают один за другим крошечные красные огоньки, то тускнея в каком-то томительном ожидании, то снова разгораясь прежней силой до цвета горячих углей. Заметя замешательство парня, Честерон незаметно отошла от своего спутника и положила тонкую руку ему на плечо, обращая к себе и заставляя неловко вздрогнуть:
— Это всего лишь я. Помочь?
И, не дожидаясь отказа или скромного согласия, она пару раз щелкнула колесико зажигалки, и очередной небольшой огонек осветил ее уставшее и немного бледное лицо — загадочное, томное, с пошло закусанной губой, оно сводило с ума и будоражило юное сознание. Не произнося больше ни единого слова, Оливия ласково переплела свои пальцы с его собственными, немного дрожащими и занемевшими от ледяного воздуха, и поднесла конец сигареты к пламени, позволяя веществу на миг охватиться светом, а затем испустить из себя едва видимую струйку первого молочно-бледного дыма, и оставила Джека в одиночестве, так же тихо удалившись на свое прежнее место.
А Дауни все не мог пошевелиться; его рука по-прежнему замерла в том самом положении, в каком ее оставила девушка, вытянутая и уже никого не заботящая; он все смотрел на мерцающий огонек, слишком запретный и недосягаемый, но одновременно такой близкий; оглядывался вокруг и не видел ничего, кроме утопающих в ядовитом дыхании детей с измученными и уставшими лицами бывалых взрослых, у которых не сложилась жизнь с самого ее начала; тонул вместе с ними в густом дыму и никак не мог принять окончательное решение. Что-то в нем не прекращало яростного сопротивления, непонятной борьбы и протеста — оно рождало в памяти до боли знакомые образы Шарлотты в хлопковом белом платье, таком легком и чистом, как будто сделанном из кусочков облаков и воздушного зефира в бежевых коробках с лентами по бокам. А рядом с ней счастливо улыбается, вернее, держит ее пальцы своей маленькой пухленькой ручкой Джек, а в другой у него стебельки ромашек, собранные специально для любимой мамочки — мальчик смеется, так, что веселые слезы брызжут из глаз и тут же улетают прочь, подхваченные песнью ветра. Но глубоко внутри он искренне боится за маму, и потому еще сильнее сжимает ее запястье, цепляется за локоть, хоть и едва до него достает. Он представляет, как в одну секунду Шарлотта расправит руки и позволит порывам себя подхватить; что она рассыпется прямо здесь, в его объятиях, на маленькие кусочки, которые тут же безвозвратно исчезнут, а Джек так и будет стоять в одиночестве, неверяще глядя на место, где только что была женщина; сжимать еще не подаренные ей полевые цветы и спрашивать робко и нерешительно: «Почему моя мама? Это из-за того, что она пахнет зефиром? Отдайте ее обратно, и я обещаю, что принесу сюда целые горы самого вкусного и сладкого зефира из нашей кондитерской, только, пожалуйста, не забирайте мою маму навсегда…» Дауни до сих пор иногда просыпался с застывшим на губах криком, искренне веря в течение первых минут пробуждения от кошмара, что можно все исправить, что достаточно лишь сбегать в пекарню и купить всевозможной выпечки, подняться на тот холм и…
Сон медленно отступал, а парень осознавал, что со всей силой вцепился в край одеяла, и по щекам его бегут горячие слезы.
Он опять в это поверил. В который раз повелся на выдуманную глупость. Как нелепо и до истеричного смеха грустно.
