Я тушу сигарету в пепельнице, стоящей на перилах. Подслушивать их разговор кажется неправильным. Мне не хочется этого делать, но и удержаться тоже трудно, особенно ночью, когда на воде тишина, никаких лодок. Ни визжащих детей. Ни криков птиц, ни чаек. Только тихий писк комаров, изредка стрекот сверчка и очень четкие голоса Кэсси и ее матери, которая не унимается.
– Этот образ тебе не очень подходит, милая.
Мое тело напрягается. Ох, к черту это дерьмо. Кэсси во всем хорошо выглядит. И, насколько я помню, когда мы впервые поцеловались, на ней был кроп-топ. Я живо помню, как он обтягивал ее сиськи.
А теперь мне вспоминается, что она рассказывала о своей матери. Как она описывала эту женщину. Очень критичная. Эгоцентричная. Ноль сочувствия.
Пока все верно.
– Даже не знаю… Они мне вроде как нравятся. – Сейчас Кэсси говорит небрежно, но сам факт, что она отстаивает свой выбор в одежде, заставляет меня нахмуриться. Ей не нужно ни перед кем оправдываться.
– Я просто думаю, что подобные образы подойдут больше таким девушкам, как Джой или Пейтон. Девушкам с прессом, понимаешь? – Ее мама беззаботно смеется, как будто они делятся какой-то глупой шуткой. – У тебя должен быть очень плоский, подтянутый живот, чтобы носить такой топ.
Мои брови взлетают вверх.
– А, пресс переоценивают. – Я понятия не имею, как Кэсси удается сохранять самообладание. Каким-то образом ее голос остается спокойным и невозмутимым, хотя я подозреваю, что внутри нее все совсем иначе.
– Милая. Ты же знаешь, я хочу, чтобы ты всегда выглядела и чувствовала себя наилучшим образом. И дело не только в животе. С твоим размером груди? Тебе нужно тщательно подбирать свой гардероб. Я понимаю, в твоем возрасте хочется выглядеть сексуально, но при таком телосложении, как у тебя, большинство сексуальных нарядов, как правило, оказывают противоположный эффект. Можно выглядеть сексуально, а можно как девка.
Кэсси молчит.
– Большая грудь – это и проклятие, и благословение. Поверь мне, я знаю. – Женщина снова смеется, словно только что не запугала свою дочь до такой степени, что та замолчала. – Кажется, сейчас тебе она видится больше как проклятье.
Наконец, Кэсси издает неловкий смешок.
– Ну, я же не могу избавиться от нее, так что…
– Я избавилась. Нет никаких причин и тебе так не сделать. Мы можем поговорить с доктором Бауэрсом об уменьшении.
– Мне не хочется уменьшать грудь. Я уже говорила тебе об этом.
– Ты сказала, что испугалась анестезии, но…
– Дело не только в этом. Я просто не хочу этого.
– Кэсс…
– Я не собираюсь уменьшать грудь, – повторяет Кэсси. Впервые с тех пор, как она вышла на улицу, ее тон не терпит возражений.
Пауза. А потом ее мать, совершенно невозмутимая, произносит:
– Ты выглядишь усталой. Нам, вероятно, не следует говорить об этом, когда ты явно измотана. Давай обсудим эту тему в другой раз. Почему бы тебе не отправиться в постель?
– Ты права. Я очень устала. Постель – это замечательная идея.
– Спокойной ночи, милая. Люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю.
После этого разговора трудно поверить, что любовь между ними взаимна. Особенно со стороны матери Кэсси. Какой родитель будет так разговаривать со своим ребенком? Сверхкритична, сказала Кэсси? Скорее – адски жестока.
Я поражаюсь потоку гнева, что захлестывает меня изнутри. Остаюсь на крыльце и достаю еще одну сигарету, пальцы дрожат, когда я щелкаю зажигалкой. Наклоняюсь к пламени, сильно затягиваясь сигаретой. Темное, сердитое ощущение внутри только усиливается, образуя узел напряжения между лопатками.
Загорается свет. Желтое свечение со второго этажа дома Таннеров. Я поворачиваю голову в его сторону. Отсюда, снизу, мне не очень хорошо видно окно Кэсси, но я улавливаю размытое движение, а затем мимолетный проблеск ее лица. Она проводит двумя кулаками по глазам.
Черт. Она плачет.
Челюсть сжимается до боли. Я заставляю себя расслабить ее и делаю еще одну глубокую затяжку.
Нет.
К черту все.
Я тушу сигарету и направляюсь в дом по соседству.
Глава 18
Кэсси
Когда окно дребезжит в первый раз, я предполагаю, что это из-за ветра, хотя я только что была на улице, и ветра совсем не было. Тем не менее это наиболее логичное предположение, к которому можно прийти, когда слышишь, как дрожит рама твоего окна. Но потом это случается снова. И еще раз. Тут-то я и понимаю – это вовсе не дребезжание. Это постукивание.
Боже. Что бы это ни было – у меня нет сил.
Шмыгая носом, я вытираю мокрые глаза по пути к окну. Знаю, я слишком взрослая, чтобы плакать из-за завуалированных оскорблений матери, и все же делаю это. Наверное, этим вечером она просто застала меня врасплох.
Я подпрыгиваю, когда на стекло шлепается ладонь. Сердце бешено колотится, я быстро открываю окно и вижу лицо Тейта.
– Что, черт возьми, ты делаешь? – шепотом кричу я.
