Я звоню в дверь и выстукиваю условный сигнал: три раза быстро, один раз коротко. Дверь почти сразу распахивается. Где-то на верхнем этаже пронзительно вопит кошка. Дородная женщина с неприбранными каштановыми волосами окидывает меня взглядом – быстрым взглядом, но я замечаю в нем удивление. Я дала бы ей лет сорок, она мне, наверное, четырнадцать. Женщина молча заводит велосипед внутрь и затаскивает на первые ступени лестницы. Жестом велит закрыть за собой дверь и привязывает велосипед веревкой к перилам – судя по всему, ей это не впервой. Затем снимает с багажника сумки, и мы вместе тащим их вверх по лестнице.
– Анни, – коротко представляется она наверху и протягивает мне руку. – Минуточку. – Она исчезает в кухне, должно быть, чтобы дать успокоительного пинка кошке.
Коридор второго этажа такой крошечный, что я вынуждена шагнуть в темную – шторы задернуты – гостиную. Я переступаю через порог и останавливаюсь у стола. Кошачьи вопли прекратились. Я вытираю капли пота с верхней губы и лба и осматриваю комнату: под потолком коричневые балки, на столе рваная клеенка, на стене огромный деревянный крест. Мой взгляд останавливается на комоде. Там в рамках стоят две семейные фотографии и свадебный портрет. Комод хромает: вместо одной ножки его поддерживает пара кирпичей. В комнате пахнет бедностью.
– Это мы с мужем, – поясняет Анни, вдруг возникнув на пороге. – На той фотокарточке справа.
Ее громкий голос заполняет комнату. К груди она прижимает краснощекого хныкающего младенца.
– Он погиб в драке, – добавляет она.
– В битве при Греббеберге?[37]
Блузка Анни расстегнута. Она прикладывает головку младенца к груди, и он принимается сосать молоко, громко глотая и причмокивая.
– Нет. Просто на улице, – ровным голосом сообщает Анни.
– Фрицы убили?
– Нет, – холодно отвечает Анни и отворачивается. – Сцепился кое с кем у кафе.
– А… – отзываюсь я. А что тут еще скажешь?
За раздвижными дверьми в соседнюю комнату вдруг раздается какой-то грохот. Анни снова оборачивается ко мне.
– Это Браха, еврейка, я ее прячу, – говорит она, указывая подбородком в сторону дверей. – Была профессоршей в университете Лёвена. А теперь просто сидит здесь целыми днями. Уже год. Можешь себе представить?
Я не могу, но киваю.
– Пойди, познакомься, – предлагает Анни. – Я положу Алфье в коляску и поскорее спрячу твой груз. Не знаю, когда за ним явятся.
Анни хочет уйти, но я не двигаюсь с места, и она удивленно вскидывает на меня глаза.
– Ну иди же, девочка, – повторяет она.
Я чувствую, что заливаюсь краской.
– О чем мне разговаривать с профессоршей? – шепчу я в ответ.
Анни разражается громким смехом. У нее не хватает одного зуба.
– Да не волнуйся ты! Развеешь ей скуку – она только рада будет.
Профессорша уже в комнате – худая старушка в бежевом халате, с серыми глазами и вялыми седыми кудрями. Профессоров я раньше не видала, но трудно поверить, что она из их числа. Смотрю на нее как можно равнодушней. Разве я виновата, что так мало ходила в школу?
– Здравствуйте, мефрау, – говорю я и слышу, как сердито звучит мой голос. Ну и плевать! Почему это я должна под кого-то подстраиваться?
– Это вы привезли оружие? – удивленно спрашивает она. – Сколько же вам лет?
– Пф-ф! Восемнадцать, – вру я.
Приятно, что она ко мне на вы.
Старушка явно не верит. Она улыбается и протягивает мне руку. Потом садится за стол. Я все стою.
– Ну что же ты, девочка! – говорит Анни. – Сядь, посиди немного. – Она закрывает за собой дверь.
Я опускаюсь на стул и выжидающе смотрю на старую даму.
– Какая вы смелая! – говорит она с незнакомым акцентом. – Я бы тоже хотела внести свой вклад, но я просто старая, никчемная женщина. – Она снова улыбается.
«Конечно, нет!» – едва не вырывается у меня, но я сдерживаюсь. Может, она и вправду старая никчемная женщина. Профессорша рассказывает, что родом из Бельгии – видно, оттуда и выговор – и что ее муж, «к счастью», умер.
К счастью?! Что ж, умри наш отец, может, мама тоже так бы выразилась. Мне хочется показать, что эти слова меня не шокируют, и я говорю:
– От большинства мужчин и вправду толку чуть.
– Ах, нет! – смеется она. – Он был хорошим человеком. Я хочу сказать: я рада, что ему не пришлось испытать… – она беспомощно всплескивает руками – вот это.
– А… Ну да, конечно, – говорю я. – Тогда хорошо, что он уже умер.
Будь здесь Трюс, она бы пнула меня под столом, чтобы я не порола такую чушь. Пожилая дама опять смеется, у меня горят щеки. Но она продолжает свой рассказ. Две ее дочери тоже в убежище. Связь с ними давно оборвалась.
Говорит она вполне обыкновенно, без мудреных словечек. Может, профессора в Бельгии не такие уж и ученые. Все-таки другая страна. Я рассказываю, что у моей мамы тоже две дочери.
– Да? – удивляется она.
Рассказываю, что больше не живу дома и что это хуже, чем…
– Чем все остальное, – туманно заканчиваю я.
