Мама стоит в глубине комнаты. Так мне кажется. Но здесь темновато, и слышен только голос тети Лены:
– А, девочки!
Я не могу вымолвить ни слова. Губы дрожат. Трюс тоже молчит.
– Я наверх пойду, – говорит тетя Лена.
Только теперь я вижу: это действительно мама. Различаю ее силуэт, а через секунду и лицо. Этой секунды достаточно, чтобы вобрать в себя всю ее фигуру, мысленно приникнуть к ней, словно в предчувствии долгого расставания.
Одной рукой мама обхватывает меня, а второй – Трюс.
– Девочки мои, – хрипло говорит она.
Мама садится на диван, мы с Трюс мостимся к ней на колени, как раньше. И все трое притворяемся, что это нормально. Что мы еще маленькие. Будто нам не девятнадцать, не семнадцать. Будто мы не боимся, что эта встреча может стать последней. Мы крепко держимся друг за друга и просто дышим.
На коротенький миг мне кажется, что былая жизнь вернулась. Мама, Трюс и я.
Потом мама говорит:
– Девочки, я теперь такая худющая, вам придется слезть.
Мы смеемся над ее ногами-палочками. Смеемся над мятой юбкой Трюс и пятнышками грязи на ее белых носках. Мы говорим о войне. Гитлеровская армия проиграла битву за Сталинград в Советском Союзе и отброшена назад в Северной Африке. Все-таки победы немцам не видать! Говорим мы и о евреях. Из лагеря Вестерборк их отправляют в немецкие лагеря. Тео считает, что они не вернутся живыми, но на то он и Тео – вечный пессимист.
И вдруг Трюс сообщает, что нас отсылают в Энсхеде с заданием составить для Сопротивления карту аэропорта Твенте. Это не ложь, просто сестра кое о чем умалчивает. И преподносит все так, будто нам выпал исключительный шанс. Каникулы или что-то в этом роде. Хотя, может, так оно и есть?
– Пять часов езды. Прокатимся, развеемся, оставим все позади, – говорит она.
Мама не отвечает.
– Да, развеемся, – повторяю я.
Мама не спрашивает, для чего нам нужно развеяться. Только кивает и говорит: «Чудесно!» – вот и все расспросы. Я рада. Но в то же время едва не плачу. Она по-прежнему видит нас насквозь, понимает, что мы не во все ее посвящаем. Мама не хочет знать, чем мы занимаемся на самом деле.
С каждым словом, которому мама не верит, она отдаляется от меня все больше.
Попрощавшись с мамой, мы с Трюс едем обратно в Харлем. На Лейдсеварт я машу ей, заворачиваю за угол, жду, пока она исчезнет из виду, и торопливо разворачиваюсь.
Не могу не повидаться с Петером перед отъездом.
Только бы застать его! У тети Лены мы пробыли долго, магазин, конечно, уже давно закрыт. Только бы застать! Я очень медленно проезжаю мимо витрины. И да, он на месте, моет весы на прилавке! Его младшие братья перетаскивают на склад коробки. И отец их тоже на месте – вот бы услышал мои мысли и ушел!
Из-за того, что фрицы зачем-то затеяли войну, наши мужчины теперь обязаны регистрироваться для отправки на работу в Германию. К счастью, Петер, похоже, не слишком боится, что его заметят. Мы стоим на улице как ни в чем не бывало, близко друг к другу, прислонившись к витрине. К сожалению, прямо на глазах у его отца. Я в расстегнутом зимнем пальто, Петер в рубашке с закатанными рукавами. Встал он неудачно – справа от меня. Я осторожно сдвигаю правую полу пальто назад, чтобы пистолет в кармане не коснулся его ноги.
Через полчаса начинается комендантский час – теперь он с девяти вечера. Задерживаться нельзя, так что я сразу перехожу к делу. Говорю, что увидимся мы теперь нескоро. Что мне надо на время уехать.
– Почему? – недоумевает он. – Боже, Фредди, чем ты там занимаешься?
– Не так громко! – яростно шепчу я.
Мимо как раз проходят две женщины. Петер здоровается с ними. В ожидании, пока они отойдут подальше, мы поднимаем глаза к небу. Там, на большой высоте, в направлении Германии летят несколько американских бомбардировщиков. В последнее время они все чаще показываются даже днем.
– Чем ты там занимаешься? – опять требует ответа Петер, уже спокойнее.
У меня в голове звучит голос Франса: «Никому не рассказывай о нашей работе, не подвергай нас риску!» Я качаю головой.
– Не спрашивай меня об этом.
– Я твой друг, Фредди! Ты что, не доверяешь мне?
– Конечно, доверяю!
Я хочу все ему рассказать. Все, как бабушке Брахе. Но нельзя, особенно теперь. Рассказывать о работе группы – предательство, говорит Франс.
– Я просто делаю то, что от меня требуется. – Я пожимаю плечами, мол, подумаешь! – Я солдат Сопротивления.
– Ты идеальная марионетка Сопротивления. Тебя используют.
– Я участвую в обсуждении, принимаю решения наравне со всеми!
– Ты малолетний солдат, – говорит он, – вот ты кто.
– По-твоему, я ребенок? – Я отшатываюсь от него.
К счастью, он снова улыбается.
– Куда ты едешь?
Я снова приближаюсь к нему, встаю совсем рядом.
