Родители Лутье начинают плакать. Мать бьется о стену. Рвет на себе блузку. Потом, всхлипывая, оборачивается, перегибается через стол и бросается на меня. Бьет по щеке. Моя голова дергается в сторону, я стою и не думаю сопротивляться.
Муж хватает ее за плечи и оттаскивает от меня. Заключает в свои объятия и не отпускает. Кивком указывает нам на дверь. Трюс берет меня за руку и выводит на улицу. За все время я не произнесла ни слова.
Месяцами мы обсуждаем продвижение союзных войск. Втайне слушаем «Радио Оранье» и иногда Би-би-си. Франс и Ханни переводят нам сводки новостей.
В конце августа 1944 года союзники освобождают Париж. Затем Брюссель, днем позже Антверпен. Мы на очереди! Четвертого сентября «Радио Оранье» передает: «Союзники пересекли границу Нидерландов. Час освобождения пробил!»
На следующий день мы с Ханни и Трюс стоим в толпе на площади Хаутплейн и ждем появления освободителей. В окнах домов развеваются флаги. Люди нарядились в оранжевый и в цвета нидерландского флага – красный, белый и синий. Все смеются.
Фрицы, члены НСД и перешедшие на сторону врага полицейские с сумками и чемоданами в панике бегут на вокзал. Другие уходят пешком с доверху нагруженными тачками. Немецкие солдаты и офицеры уезжают на автомобилях и в армейских грузовиках. Некоторые даже на велосипедах. «Покедова! – торжествующе кричим им вслед мы. – Прощайте навсегда!»
Мы сжимаем друг друга в объятиях. «Оккупации конец!» – говорит Ханни. А потом Трюс. А потом я. Мы всё повторяем и повторяем эти слова. Как будто эта новость слишком прекрасна. Как будто мы все еще не можем в нее поверить.
Так оно и есть: это неправда. Освободители так и не появляются. А захватчики возвращаются, еще злее прежнего.
У деревушки Халфвег мы устраиваем диверсию на железной дороге. Подрываем рельсы динамитом. Быстрая и довольно простая операция: вскоре с путей сходит немецкий поезд. Вагоны наезжают друг на друга, боеприпасы взлетают в воздух – огромный взрыв, который видно издалека и слышно, наверное, аж в Амстердаме. Мы любуемся им с широкими улыбками на лицах.
Не проходит и двух часов после этого фейерверка, как СД поджигает четыре жилых дома. В качестве возмездия.
– Тут ничего не поделаешь, – говорит Франс на следующий день. – Это все фрицы, не мы.
Спустя месяц, в октябре сорок четвертого, я захожу в гостиную виллы в Блумендале. Франс сидит согнувшись и прячет лицо в ладонях. Не поднимает на меня головы. У старика Виллемсена по щекам текут слезы. Я вдруг понимаю, что Франс плачет и все остальные тоже.
Плачущие мужчины? Такое я вижу впервые. Оказывается, они тоже умеют плакать.
– Что? – выпаливаю я, перебегая взглядом с Абе на Сипа. – Что случилось?
В большой высокой гостиной мой голос звучит гулко. Посереди комнаты стоит натертый до блеска круглый стол, вокруг – стулья с высокими прямыми спинками, у стены – дорогой диван и черный буфет на узкой красной дорожке, но для такого просторного помещения этого мало. Вилла в Блумендале – такое же шикарное здание, как то, в котором располагался наш прошлый штаб. Благодаря густым живым изгородям, листья с которых не опадают и осенью, с улицы виллу почти не видно. Отличное место для тайных сборищ.
– Что случилось? – повторяю я.
– Ах, Фредди! – хрипло отзывается Франс. – Присядь-ка.
Я не двигаюсь с места. Стою столбом, поджав плечи. Несколько месяцев назад один эсдэшник убил Яна, и тогда мужчины не плакали. Это было ужасно, но большинство из нас едва его знали: он в основном работал с группой из Эймёйдена. И еще с Ханни. Она единственная плакала. Плакала навзрыд.
У меня перехватывает дух.
– Где Трюс и Ханни?
Виллемсен машет: мол, не в них дело.
Я облегченно выдыхаю.
– Тео, – произносит Франс.
– Тео?
Франс кивает.
– Не может быть!
– Покушение на Факе Криста, – сипло говорит Виллемсен. Кадык у него ходит вверх-вниз.
У меня кружится голова, к горлу подкатывает тошнота. Я прислоняюсь к стене, медленно сползаю на пол и подтягиваю колени к груди.
Факе Крист. Фанатичный эсдэшник, о котором ходит гнусная слава. Однажды он избил маленького ребенка на глазах у отца – арестованного подпольщика, который отказывался говорить. Никто точно не знает, сколько жертв на его совести.
– Ты же помнишь, что Тео хотел устранить Криста? – спрашивает Абе.
– Конечно помню. Ведь это я все для него разведывала!
На это ушли недели: узнать, где Крист живет, во сколько и какой дорогой каждый день идет на работу в полицейский участок, когда возвращается домой, какая у него охрана. Все, что только можно. Я выслеживала его много дней, болталась вокруг дома, исходила весь район вдоль и поперек.
– Я где-то ошиблась? – дрожащими губами лепечу я.
Франс качает головой.
– Крист арестовал Тео в переулке у пансиона, где он живет. Видимо, Тео там слишком долго торчал. Привлек к себе внимание.
– А потом?
– Потом его отвезли в Амстердам, – продолжает Франс. – Там он вырвался, побежал и… – Франс глубоко втягивает носом воздух, – получил пулю.
– Он же знал! – кричу я. – При попытке к бегству они стреляют!
Франс кивает.
– Конечно, знал.
– Он побежал…
