Я останавливаюсь и зажимаю рот рукой. Он побежал, чтобы избежать допроса, пыток. Ведь он мог не выдержать. Тео побежал, чтобы никого не выдать, чтобы не выдать нас. И думать об этом не хочу…
Ох, Тео…
С комком в горле я смотрю в окно, на облака, вздымающиеся друг над другом, как мрачные горные цепи. Мужчины плачут, едва слышно. Лишь у старика Виллемсена по щекам по-прежнему катятся слезы. У Абе только красные глаза, и он слегка покашливает. Чем моложе мужчины, тем меньше слез они проливают.
Я провожу по глазам тыльной стороной ладони. Хочу быть как парни.
А еще я хочу поговорить с бабушкой Брахой. Про Тео. В тот же день я еду к ней, не видя ничего вокруг. Да и смотреть-то по пути особо не на что. Обгоняющий меня со звоном синий трамвай пуст, если не считать нескольких пассажирок. Улицы пусты. Витрины пусты.
Когда я еду по Янсстраат, из соседнего переулка доносится пение. Тонкие детские голоса. Мое сердце останавливается.
«О-о Лушье! Кто эта…» Я рывком разворачиваю руль, оборачиваюсь на голоса. «Что за прелесть Лушье! В такой нарядной блузке…»
Я на всех парах въезжаю в переулок. Жму на тормоза. Спрыгиваю с велосипеда. Закрываю глаза, даже не успев хорошенько рассмотреть поющих девочек. Мне слышится другой голос. Видится другой ребенок. «О-о Лутье! Кто эта хрюшка?» – вот что я слышу, и слезы льются рекой.
Я открываю глаза. На меня недоуменно таращатся две маленькие девочки. Они высовывают языки и убегают, стуча деревянными башмаками.
Когда-нибудь я расскажу бабушке Брахе о Лутье. И о Тео. Обязательно расскажу. Но не сейчас. Я поворачиваю обратно и оставляю Старый Амстердамский район позади.
Проходит неделя. Мы все так же мрачно сидим на вилле, и подбодрить нас некому: Франс ненадолго уехал. Мужчины молчат и курят, курят и молчат. Весь нижний этаж, даже просторная прихожая, пропах дымом. Дымом и дождевиками. Я смотрю в окно, на сад, где стоит давно пересохший мраморный фонтан. Идет дождь.
Мы с Трюс, уставшие, обессиленные, сломленные, полулежим на диване. Этой проклятой войне нет никакого конца. А фрицы прижимают нас все сильнее. Газ дают только два раза в неделю по часу, электричество отключено. На севере Харлема из трех с лишним тысяч домов выселили жильцов. «Фрицам нужно больше места для стрельбы», – объяснил Франс. Нам пришлось искать новые адреса для всех, кто вынужден был покинуть свои убежища. Мы трудились круглые сутки, да еще и на пустой желудок.
– Железнодорожники бастуют, – говорит Абе. – Хорошо, правда?
Я киваю – тоже слышала на «Радио Оранье» призыв к забастовке.
Виллемсен насмешливо хмыкает.
– Фрицев это только сильней разозлит, – безразличным тоном говорит он. – Они еще больше сократят пайки. Если перестанут ходить поезда с продовольствием, наступит голод, вдобавок ко всему прочему.
«Да заткнулся бы ты, старик!» – думаю я, а вслух говорю:
– Любое сопротивление имеет смысл.
– А не могли они призвать людей бастовать до того, как немцы забрали всех евреев? – бросает Трюс.
Повисает неприятная тишина. Такая же, как вчера, когда Ханни сказала, что по Би-би-си передавали что-то о трудовых лагерях для евреев. Мол, никакие это не трудовые лагеря, а extermination camps. В комнате стало очень тихо. Никто не произнес ни слова. Когда я наконец осмелилась спросить, что это значит, мне не ответили. Я посмотрела на Трюс. Она заметила мой взгляд, но отвела глаза. По лицам по-прежнему ничего нельзя было прочитать.
– Так что же это значит, Ханни? – не отступала я.
Она бросила на меня быстрый взгляд и тихо ответила:
– Лагеря уничтожения.
Тут умолкла и я.
Больше мы об этом не разговаривали. Должно быть, Ханни просто неправильно поняла. Радио потрескивает, часто бывают помехи, да и громкость увеличивать опасно.
– Это верно, – откликается на вопрос Трюс Сип. – Еcли бы правительство беспокоилось о евреях, оно бы уже давно призвало железнодорожников бастовать. – В его голосе звучит горечь. Сип немногословен, но сейчас он, конечно, думает о жене и сыне. – Их цель – победить. А не спасти целый народ.
С каждым порывом ветра в окно бьет дождь. Мы с Трюс сползаем еще ниже по спинке дивана. Слишком много наших операций заканчивается провалом.
Раздается условный стук в дверь, и Абе поднимается со стула. Через пару мгновений на пороге возникает Франс и окидывает нас недовольным взглядом.
– Я уезжаю в командировку, всего на день-другой, а вы тут же впадаете в хандру? – Громко чертыхнувшись, он бросает мокрое пальто на спинку стула.
В дверь опять стучат, Абе спешит открывать. Мы молчим. Франс, конечно, прав. Тео умер. И не воскреснет. Тут мы бессильны. А Факе Крист все еще жив.
Из прихожей доносится легкий вскрик Абе. В гостиную заходит женщина. Тусклые темные волосы, землисто-бледное лицо, очки.
– Вот это да! – ахаю я.
Ханни пожимает плечами и прячет в карман косынку.
– Живая уродина лучше мертвой красотки.
– Это точно, – говорит Франс. – Как сообщает мой человек в полиции, тебя активно разыскивают. После той операции, в которой Ян… Тебе, Ханни, перестраховка не повредит.
