Чуть погодя мы едем дальше, распевая детские песенки. Я повторяю слова, пока Лутье не начинает подпевать. Сам он не знает ни единой песни. Между делом я слежу, не маячит ли впереди немецкий пропускной пункт. На подъезде к Хиллегому, заметив патруль Полевой жандармерии, сворачиваю на окольную дорогу. Вскоре вдали опять показываются серые фургоны, но мне удается сделать крюк. Я начеку, не зеваю, действую быстро. Каждый раз успеваю юркнуть в переулок или даже сойти с велосипеда и незаметно повернуть обратно.
Лутье больше всего нравится песенка про Лушье[47]. «О-о Лушье! Кто эта девчушка?» Он поет: «О-о Лутье! Кто эта хрюшка? С нашего ударника она не сводит глаз». И заливается смехом.
Сказать ему, что, если нас остановят, он опять должен назваться Хенком Мюлдером? Ах, нет!
Мы едем по тропинкам вдоль полей. У Сассенхейма снова устраиваем привал. Сидим на обочине, смотрим на трех коров на лугу и вдыхаем сладкий запах полей и сена. Я плету для него бусы из ромашек.
Мимо проезжает колонна немецких грузовиков и танков. Какой-то солдат бросает нам из открытого кузова ломоть хлеба. Швыряет под ноги. Безмозглый фриц! Что он, интересно, думает? Что мы звери какие-нибудь?
Лутье тут же налетает на ломоть, кричит «спасибо!» и машет фрицам. А те весело машут ему.
Из кузова вылетает еще что-то и приземляется в высокой траве за несколько метров от нас. Лутье бросается туда и поднимает серую фуражку. Солдатскую фуражку. Немецкую солдатскую фуражку, чтоб ее!
Лутье напяливает ее. Фуражка полностью закрывает ему уши. Он смеется, оттягивает ее назад и подходит ко мне.
– Красиво, правда?
– Очень, – мрачно отвечаю я.
Его круглые глаза сияют. Я проглатываю комок в горле. Вообще-то, это идеальная маскировка. Я наклоняюсь и натягиваю фуражку ему на лицо.
– Очень красиво, – говорю я уже мягче.
Мы съедаем хлеб, откусывая по очереди. Тесто замешано на воде, не на молоке, и это чувствуется.
Я осторожно вешаю Лутье на шею бусы из ромашек и замечаю, что он роняет в траву малюсенькие хлебные крошки.
– Эй! – кричу я. – Ты что это делаешь?
– Это для мышек.
– Им и так хватает.
– Я люблю мышек.
– А я люблю кошек.
Из-под козырька фрицевской фуражки он окидывает меня оценивающим взглядом, потом говорит:
– У Мюлдеров я был не совсем один.
– Вот как, врунишка, сразу меняешь тему?
И только тут до меня доходит, что он хочет сказать.
– У меня был дружок, – тихо продолжает он.
– Правда? – Я смеюсь.
Что ж, нам не впервые передают неправильную информацию. Ну и хорошо. Может, его и оставляли одного, но не каждый день. Я провожу пальцем по его щеке, мягкой, как у младенца.
Лутье кивает.
– Он приходил каждый день. Из стены. Потому что я оставлял для него крошки.
Я медленно киваю.
– Я назвал его Пип. Но сегодня ему нечего будет есть.
– Мыши, они самостоятельные, – только и говорю я. Мой голос звучит хрипло. Не глядя ему в глаза, я поднимаюсь. – Пойдем, пора ехать.
И вот мы опять в седле и распеваем песни. Точнее, мой маленький друг поет во все горло, а я слушаю. Нас догоняет женщина в развевающемся голубом платье в желтый цветочек, оглядывается и улыбается.
В тот миг – на солнце, на велосипеде, с Лутье, который поет, крепко обхватив меня за пояс, – я абсолютно счастлива. Если нас еще кто-то обгонит, скажу, что это мой братишка. Ведь он вполне может сойти за брата? Откуда-то из глубины живота поднимается смех. Это лучшее задание на свете! А то, чего я боюсь, не случится. Нас не задержат, в этом я уверена.
На подъезде к Лейдену я снова выворачиваю на большую дорогу. Под громкое пение Лутье нас обгоняет еще одна колонна грузовиков, груженных танками. Лутье отпускает руку – наверное, хочет опять помахать солдатам. Или придерживает фуражку. Я слегка поворачиваю лицо к солнцу, чувствую его тепло на коже и вспоминаю давний день на море: я прыгала в волнах, Трюс копала в песке ямы, а мама лежала на полотенце и тоже подставляла солнцу лицо. И тут раздается рокот моторов. В небе откуда-то появляются три самолета. Будто из-за солнца вынырнули. Я и вижу, и не вижу их.
Они заходят в пике. Это английские истребители-бомбардировщики! День на море забыт. Кровь в жилах леденеет. Я кричу Лутье:
– Держись!
Оглушающий грохот. Глухие удары. Взрыв. Стрекот пулеметов. Землю разрывает хлопок и оставляет гигантские дыры в асфальте. Со всех сторон летят камни, щебень, осколки. Клубятся серые облака пыли, все чернеет. Прямо передо мной опять что-то взрывается, в воздух взлетают два женских тела. Меня подбрасывает прямо вместе с велосипедом, и я грохаюсь о землю. Зажмуриваюсь. Мысли внезапно проясняются, я знаю, что нужно сжаться в комок, ничего не делать, затаиться, ждать. В ушах трещит, пищит, свистит, будто дует штормовой ветер. Кто-кто кричит. Потом наступает мертвая тишина. Я слышу только собственное сбивчивое дыхание.
