Когда я вновь открываю глаза, оказывается, что я лежу под велосипедом. Поначалу все вокруг плывет. Потом я вижу кусок ткани, голубой в желтый цветочек, и красную лужу. Оторванную ногу. Руку. Я отворачиваюсь, прикрываю глаза ладонью. Лутье! Где же Лутье? Я оборачиваюсь к багажнику. Пусто. Над дорогой висят облака пыли, дома затянуты серой пеленой. В нос бьет резкий запах бензина и пороха. На сломанном грузовике горит танк.
Лутье нигде нет.
Я поднимаюсь и кричу:
– Лутье! – Мой голос будто доносится издалека. – Лутье!
Надо его найти. Он, конечно, упал, как и я. Перепугался до чертиков. Я его утешу, спою песенку. Спою «Где же Лутье?». Буду петь, пока он не начнет подпевать.
Да вот же он!
– Лутье! – радостно кричу я. – Лутье!
Тощие ножки, маленькое тельце. Лежит на дороге, засыпанный щебнем. Белые ножки посерели. Порванные штанишки тоже. Он весь серый. Фуражки нет. Голова… От нее осталась только нижняя часть. Подбородок, рот, одна мягкая щечка. Остальное оторвало взрывом.
Я слышу собственный крик. Собственный нечеловеческий вопль. Голос эхом отзывается у меня в голове и разносится по всей дороге. Я отворачиваюсь, поднимаю велосипед и убегаю, дрожащими руками придерживая руль. Вопль переходит в плач с икотой, в рыдания. В ушах свистит. Мама, о, мама! Где ты? Я бегу. Не останавливаясь. Подальше. Как можно дальше отсюда.
Вдруг кто-то преграждает мне путь. Хватает руль. Я поднимаю глаза: какой-то мужчина. Чей-то отец, наверное. Я смотрю на него сквозь слезы, продолжая беспрерывно реветь. Вырываю у него руль. Он бьет меня по лицу. Я словно просыпаюсь, но оказываюсь в кошмарном сне.
В следующий миг я уже сижу на чьей-то кухне, за столом. Незнакомая женщина обтирает мне лицо и руки влажной тряпочкой. На ней – следы крови. Потом она просит меня встать и отряхивает мою одежду.
Чуть позже она ставит передо мной стакан теплого молока. Я обхватываю его обеими ладонями. В глазах жжет. Зубы стучат, руки трясутся. Я больше не плачу, только дрожу и не могу остановиться.
Взгляд случайно цепляется за чемоданчик у стула, и я не могу сдержать слез. Женщина замечает это, берет полотенце и вытирает запыленный чемодан, начищает до блеска, будто с ним ничего не случилось.
В кухню входит тот мужчина с одеялом в руках. Взяв одеяло, женщина отводит меня на диван в гостиной. У меня плывет перед глазами, ноги подкашиваются. Она предлагает мне лечь, укрывает и подтыкает одеяло со всех сторон.
– Наверное, они предназначались той колонне с немецкими танками, что ехала впереди, – говорит из кухни мужчина.
– Кто – они? – спрашивает женщина.
– Бомбы.
Она молчит. Или я ее не слышу. Свист в ушах усиливается. Глаза смыкаются.
Кто-то меня будит. Легонько трясет за руку. Та женщина.
– Куда вы ехали? – спрашивает она.
В комнате светло. Сейчас день. Сколько я проспала?
– Куда вы ехали? – повторяет она.
Куда мы ехали? Кто – мы? О боже. К горлу подкатывает желчь. Вот лежит Лутье. Его ступни. Его ножки-палочки. Его живот. Шейка. Подбородок. Я зажимаю рот рукой. Я не способна выдавить из себя ни звука.
Женщина гладит меня по щеке.
– Твоего братика забрала скорая, – говорит она.
– Моего братика… – бесцветным голосом повторяю я. А у нее есть дети? Сын? Он сейчас играет на улице? Рыбачит в канаве? Ловит лягушек?
Она кладет ладонь мне на руку.
– Тебе куда нужно, деточка?
– В Лейден, – говорю я. Нужно было в Лейден. Теперь нет. – В Харлем.
– Это же совсем в другую сторону! – кричит из кухни мужчина. – Куда тебе все-таки?
– В Харлем.
– Туда ты еще успеешь до комендантского часа.
В конце дня я снова качу на велосипеде по дороге на Харлем. Та женщина повесила чемоданчик мне на руль. Подставки для ног я убрала.
Солнце заходит, висит над полями ярко-красным шаром. Какой красивый вечер!
На следующий день Франс снова посылает меня в Лейден. Родители Лутье должны знать о случившемся.
– Нет уж! Поезжай сам.
Он говорит, что необязательно ехать сегодня или завтра, можно и дня через два.
– Нет, – упираюсь я.
Трюс обещает съездить со мной.
Проходит два дня, и мы едем по тому же маршруту. Оставляем позади город. Проезжаем мимо того места на обочине, где мы с Лутье ели хлеб. Мимо лугов, где смотрели на коров. Катим по дорогам, где я ему пела, где мы пели вместе, где пел он сам. Мимо Сассенхейма. Мимо луга с ромашками. Я чувствую у себя на поясе его ручки. Слышу его голос. И радуюсь, когда начинает моросить дождь.
Наконец мы добираемся до того места. Дорога перекрыта. Мы слезаем с велосипедов и пешком проходим мимо воронки и того, что осталось от танка. Трюс идет впереди. Я смотрю ей в спину, только ей в спину, не смея отвести глаз.
Как только мы, две девушки с черным блестящим чемоданчиком, переступаем порог, родители Лутье вскакивают на ноги.
Я стою рядом с Трюс, опустив голову.
– Что случилось? – кричит женщина.
Я не могу посмотреть ей в глаза.
– Что вы сделали с Лутье? – вопит она.
Трюс опирается о стол и берет все на себя. Рассказывает спокойно и размеренно, и я ее люблю.
