– Солдата о таком не спрашивают, – наконец говорю я. И тут же решаю: отвечать на этот вопрос я не стану до конца жизни.
Я ковыряюсь пальцем в дырке, прожженной в обивке дивана.
– Легко осуждать и при этом самому избегать всякого риска, – говорю я. – Послушать тебя, так подпольщики убивают невинных! Да ничего подобного! Мы просто не отводим глаз, когда нацисты совершают преступления.
– То, что вы делаете, противозаконно.
– Противозаконно? Боже, Петер, время сейчас такое, беззаконное. – Я поворачиваюсь к нему. Так говорит и Франс. – Противозаконно – да, но справедливо. А что нам еще остается? В тюрьмы мы их посадить не можем, так ведь? Или передать в руки полиции. Полиция слишком уж охотно прислуживает СД. – Я делаю глубокий вдох. – Я ведь не о рядовых членах НСД толкую. А об опасных предателях. О полицейских, которые… которые… – Не хочется вспоминать эти жуткие истории, но Петер не должен думать, что мы без разбора казним всех, кто вступил в нацистскую партию. – Которые топят наших борцов с завязанными руками в ледяной ванне. Да, вот что они делают! Снова, и снова, и снова. Пока те не выдадут адреса, по которым прячутся евреи или подпольщики. Или пока не утонут. Вот о ком я.
На это Петеру сказать нечего. Но в наступившей тишине я чувствую, как во мне нарастает злость.
– Ты не сделал ничего, – тихо говорю я. – А я должна оправдываться? Я?!
Сволочь, думаю. И пугаюсь: ведь я люблю его и сама не подозревала, что так злюсь.
– Я забочусь об отце, о магазине, о семье, – возражает Петер.
– Надо же, какой ответственный! – усмехаюсь я. – И как, неплохо вы зарабатываете на фрицах?
– Торговля есть торговля, – не менее цинично отвечает Петер.
– Вот как? – Я взрываюсь. – Ты всерьез так считаешь?!
– Нет, конечно нет. Но если в магазин приходят солдаты, не можем же мы отказаться их обслуживать.
– Но твой отец закупал у них продукты!
– И продавал по божеской цене. – Петер пожимает плечами.
– Трус! – выпаливаю я и тут же жалею об этом.
– Что?!
Я вздыхаю.
– Я всегда думала, что мы похожи, – говорю я, уставившись на разбитую бутылку из-под йеневера в углу комнаты. – Вот только я по-настоящему что-то делаю. А ты нет. Значит, я смелая, а ты… – Я не хочу снова произносить это слово, но, похоже, презрение – мой единственный способ защиты. Я правда считаю его трусом? Не уверена… – В итоге ты выбираешь себя, а я борюсь с несправедливостью.
Так и есть, думаю, ведь я всегда боролась, не жалея себя.
Я кошусь на Петера. Его лицо застыло как маска. Глаза – кинжалы. Губы в ниточку. Продолжать я не решаюсь. Едва смею дышать. В горле застрял комок. Я точно знаю: теперь все совсем кончено. И виновата в этом я. Я просто смотрю перед собой и жду, пока Петер что-нибудь скажет или сделает.
Проходит вечность, и он наконец заговаривает:
– А теперь я тебе кое-что расскажу. Потому что ты, похоже, понятия не имеешь, что натворила.
– О чем ты?
– Рассказать?
Я молчу. У нас случались ошибки. И не все операции приносили пользу, это мне тоже известно. Бывало, что нам не удавалось достичь желаемого. Но что же теперь, ничего не делать? Я на все сто поддерживаю наши акции, даже если при них иногда и гибнут невинные люди. Рано или поздно Петер должен это понять, пусть это и непросто.
Теперь, когда конец войны близок, некоторые подпольщики идут на ликвидации, без которых можно и обойтись. Я нет. Я подобным не занимаюсь. И все же, когда Петер снова заговаривает, я задерживаю дыхание.
– Ты понятия не имеешь, что натворила, – повторяет он. – Хочешь знать?
Да, думаю я. Иначе нельзя.
– Говори, – как можно более бесстрастным тоном соглашаюсь я.
– Убийство Факе Криста.
Я усмехаюсь и облегченно вздыхаю: вот, значит, в чем дело.
– «Убийство»! – Я выплевываю это слово. – Факе Криста? А ты хоть знаешь, чем он занимался?
– С чего ты так уверена, что он сделал что-то ужасное?
Я фыркаю.
– Это еще что за вопрос? Да он настоящий изверг! Ты хоть знаешь, скольких евреев, подпольщиков и других людей, что скрывались от немцев, этот гад арестовал? А?
– У тебя есть доказательства?
– Без него лагерь Вестерборк, возможно, удалось бы освободить. А он даже гордился своими деяниями.
– Откуда тебе это известно?
– Это известно нашему командиру.
– И вашему командиру можно полностью доверять?
– Да, – отвечаю я как можно убедительней. И жду.
Но Петер молчит. А что ему еще остается?
– Значит, по приказу вашего командира вы с этой твоей подружкой убили Криста? – наконец спрашивает он.
– Нет, его убила боевая группа харлемской полиции.
– Так говорят, да.
– Так оно и есть.
В голове вата. Думать не получается. Где-то вдали лают собаки. У меня внутри ревет сигнал тревоги: что-то здесь не так.
– Я тебя тогда видел. Размалеванную, как шлюха. Ты вела себя как подстилка для фрицев.
Я молчу.
– Для чего тогда такая маскировка, если ты не?..
– Ладно, – поколебавшись, говорю я. – Мы должны были его ликвидировать. Но нас опередили.
Петер изумленно таращится на меня. Маска спадает с его лица.
– Вы должны были? Вы были на месте и… что случилось?
