– Но сейчас ее держат тут. – Он разворачивает на столе карту Харлема и щелкает по ней пальцем.
– Где? – не понимаю я.
– Здесь, на Дрейфе, в бюро вермахта.
– Т-т-там, где раньше б-б-был ресторан? – уточняет Румер.
Франс кивает.
– Да, в том здании. Завтра в десять утра ее перевезут в Амстердам, на Евтерпастрат. Значит, ее вывезут из города по этой… – он снова стучит по карте, – или этой дороге.
Дав хорошенько рассмотреть карту Виллемсену с Румером, над ней склоняемся мы с Вигером и Трюс. Дрейф. Это неподалеку от нашей старой штаб-квартиры в доме Мари Андриссена. Тот район мы знаем как свои пять пальцев.
Франс указывает, на каких выездах из города завтра будут стоять Виллемсен и Вигер, а на каких – мы с Трюс и Румером. Я киваю. Пока этого достаточно. За это можно ухватиться. Я убеждаю себя, что все получится. Ведь мы снова действуем слаженно, и я доверяю каждому.
– Румер спрячется, – продолжает Франс. – Если Ханни повезут по вашей дороге, вы с Трюс остановите автозак и возьмете солдат под прицел. Румер займется Ханни. А вы обеспечите ей безопасный отход, любыми средствами.
На Дрейфе Румер прячется в кустах, а мы с Трюс снова изображаем болтающих подружек. К счастью, на улице тихо, потому что выходит у нас плохо. Без нервов в нашей работе не обойтись, но на всякой операции в какой-то момент я начинала верить в успех и успокаивалась. Сейчас мне это не удается, совсем. Все, что я чувствую, – страх.
Обычно мы перекидываемся с парнями дурацкими шуточками, просто чтобы расслабиться. Но в этот раз все как натянутая струна. Мы лишь повторно прошлись по плану, без единого лишнего слова.
– Не могла же Ханни просто попасться в полицейскую западню? В жизнь не поверю! – говорит Трюс. – Ее кто-то сдал – слишком уж многое ей известно.
– Но кто?
– Какой-нибудь предатель из полиции. Таких пруд пруди.
– Или она все-таки въехала прямиком в ловушку. Не заметила от усталости, – помолчав, говорю я. – Как я вчера.
– Да, – соглашается Трюс. – Усталость – хуже всего.
Мои слова доходят до нее только несколько минут спустя.
– Как ты вчера? – переспрашивает она.
Я киваю. Сегодня я спрятала волосы под косынкой.
– Но с Ханни все обойдется, – вслух говорю я.
– Все обойдется, – повторяет Трюс.
И мы умолкаем.
Я жду, опершись на велосипед. Слишком слаба, чтобы так долго стоять без поддержки. Слишком устала, чтобы много говорить. Я ищу взглядом черный автомобиль, в котором перевозят заключенных. Его все нет. Уже десять утра. Мы прислоняем велосипеды к изгороди. Садимся на тротуар. Одиннадцать часов. Румер выползает из кустов со словами: «Что-то случилось, т-так не д-должно быть». Полдень. Если машина направилась по другой дороге, нам бы уже сообщили. Половина первого.
– Смотрите – Виллемсен, – вдруг говорит Трюс.
Старик медленно едет к нам по Дрейфу. Его лицо непроницаемо. Он молчит.
– Что? – не выдерживает Трюс. – Что?
– Скорее всего, ее уже переправили, – кашляя, говорит он. – Прошлой ночью.
– Нет! – ужасаюсь я. – С чего вдруг?
Мимо, толкая грохочущую тележку, проходит группка женщин. Не найдя в себе сил сменить тему, мы просто молчим, ожидая, пока они удалятся.
Виллемсен рассказывает, что фрицы нашли у Ханни не только здоровенную пачку «Де Вархейд», но и пистолет. Это ему только что сообщил Франс.
– А Франс уверен, что ее отвезли именно на Евтерпастрат? – спрашивает Трюс.
Виллемсен неуверенно морщится.
– Могли и в тюрьму на Ветерингсханс[71].
– Ах, ну почему же нас не было с ней, когда она попалась! – вздыхаю я. – Мы бы приставили фрицам пистолеты к виску!
– Это уж точно, – мрачно соглашается Виллемсен.
Но всегда может быть хуже.
Тем вечером, доставив несколько писем в Харлем-Норд, я заезжаю к тете Лене. Та сообщает: мама сейчас в Амстердаме, у бабушки с дедушкой, но сколько она там пробудет, неизвестно. Моя б воля, я бы тотчас же туда рванула, но нельзя: поиски Ханни важнее. Тетя Лена наливает мне большую тарелку супа – из картофельных очистков, сил от такого не прибудет, – но я выхлебываю все до последней капли и вылизываю тарелку. Только когда я уже собираюсь уходить, тетя Лена вручает мне письмо. Письмо ли? На ощупь конверт кажется пустым.
На тропинке вдоль Спарне я открываю его. Внутри всего лишь записка на пару строк, ничего больше.
Деревья задерживают дыхание. Я читаю и перечитываю эти скупые предложения, вглядываюсь в них не дыша, пока на глазах не выступают слезы. Я тут же утираю их, но они всё текут, пробиваются через мой панцирь.
Засунув записку в карман пальто, запрыгиваю на велосипед и срываюсь с места как ненормальная. Можно подумать, от мыслей можно умчаться! Быстрее, еще быстрее. Стейн был среди казненных. Стейн!
