Мы на цыпочках поднимаемся на чердак, ложимся на мой матрас прямо в одежде и накрываемся влажной простыней и горой тонких одеял. Слуховое окно постукивает на ветру. Даже с сестрой под боком я не могу согреться. На полу под скатом крыши рядком стоят картины. С первой на меня пучит мертвые глаза мужчина в широкой шляпе. Я натягиваю одеяла на голову.
– А может, Ханни… – начинаю я.
– Спи давай, – обрывает меня Трюс.
Я киваю. Нельзя говорить о том, чего боишься, а не то навлечешь несчастье. Я зажмуриваюсь, но все еще вижу того мужчину с картины. И не переставая думаю о Ханни.
– Хорош вертеться, – ворчит Трюс. – Как псина, честное слово. И чешешься, как шелудивая псина.
Время от времени я погружаюсь в сон, но всякий раз просыпаюсь в страхе. В поту. Живот сводит от напряжения. «Ну где же она? – думаю я. – Где же?»
Ближе к утру я поднимаю светомаскировочную занавеску на слуховом окне.
– Уже светает, Трюс, – вру я. – Пойдем, поищем ее.
Мы выезжаем, как только заканчивается комендантский час. Есть несколько адресов, где Ханни могла заночевать. Хоть бы оказалось, что она так и сделала!
– Сперва на Торфяной рынок, – решает Трюс.
Мы бросаем в окно дома учительской пары три камушка, как обычно, и ждем. Отодвигается занавеска, появляется сонное лицо. Но это не лицо Ханни, и сразу становится ясно, что ее тут нет, а супруги Ливарт понимают: что-то случилось.
Мефрау Ливарт поспешно впускает нас. Мы вместе думаем, где может быть Ханни, перечисляем адреса.
– Семейство Графстра, – говорит менейр Ливарт. – К ним бы я поехал в первую очередь. Кофе или чаю хотите?
Мы с благодарностью отказываемся. Склонившись над рулем велосипеда, мчимся дальше. Задыхаясь, подъезжаем к дому на Клеверпарквег. Шторы уже открыты. Менейр Графстра стоит у стола, склонившись над керосиновой лампой. Дети снуют туда-сюда по комнате. Все уже проснулись. У меня сжимается сердце.
– Ну, поторопись же! – Трюс уже стоит у двери.
Нам открывает мама Графстра, у нее красные заплаканные глаза. Она впускает нас и обнимает Трюс. Когда она пытается обнять меня, я отворачиваюсь и затворяю за собой дверь. Потом следом за ними вхожу в гостиную.
– Садитесь, – говорит мама Графстра. – У меня осталось еще немного чаю. Хотите?
– Что вам известно? – спрашивает Трюс.
Мама Графстра промокает платком глаза.
– Значит, не хотите чаю? А вы – бегом одеваться! – кричит она детям.
– Мама Графстра, пожалуйста… – молит Трюс.
Мама Графстра смотрит нам в глаза. Ее муж наливает две чашки слабого чаю.
– Там была моя племянница, – говорит мама Графстра. – Она все видела. И вчера вечером пришла к нам сообщить. Что именно она сказала, Нико?
Ее муж замирает с чайником в руках и ровным голосом говорит:
– Что вчера у Мауэрмюр[70] Ханни… – Он нервно сглатывает.
– Что? – кричит Трюс. Как будто сама уже не поняла.
Я смотрю на фарфоровую чашку и улавливаю слабый запах прошлого. Темный, тягучий запах. Чай. Я закрываю глаза, пытаясь оказаться дома, у мамы, когда все было иначе. Но запах слишком слаб. Прошлое слишком далеко.
– …у Мауэрмюр, на набережной Яна Гейзена…
– Там ее арестовали, – заканчивает мама Графстра.
И вот слова прозвучали. Теперь это правда.
Я онемела. Даже шевельнуться не могу.
Мама Графстра кладет руку мне на плечо, но я отталкиваю ее, потому что иначе разревусь.
Трюс роняет голову на руки и всхлипывает:
– Только не Ханни!
Мама Графстра обнимает ее. Это она зря: рыдания только усиливаются.
Я плачу где-то внутри и дышу глубже, чтобы слезы не вырвались наружу.
Нельзя нам плакать. Надо что-то делать!
– Нам нужен план, – дрожащим голосом говорю я Трюс. – Поедем в главный штаб.
Трюс приподнимает голову, вытирает слезы.
– Да, – говорит она. – Да.
Она медленно встает и заключает маму Графстру в долгие объятия.
– До свидания, девочки, – говорит та. – Пожалуйста, будьте осторожны.
Она дает нам с собой по половинке тонкого бутерброда, и, несмотря на комок в горле, мы съедаем их, как можно медленнее.
Мы едем в главный штаб Сопротивления в Бентфелде. Впервые.
Дверь открывается, в лицо бьет запах кабака. К нам склоняется командир ВВ с толстой сигарой во рту. Я в отвращении отшатываюсь: изо рта у него несет кислым пивным духом.
– Да, мы уже слышали, – говорит он, когда Трюс называет имя Ханни. – Не повезло ей, однако!
Мы молча смотрим на него.
– Но борьба продолжается! – кричит из-за его спины пьяный голос. – В память о Ханни!
– В память о Ханни? – Трюс разевает рот от изумления. – Вы не собираетесь ее выручать?!
– Сволочи! – кричу я. – Сволочи! Вы ничуть не лучше фрицев!
Я все кричу и кричу, пока Трюс не выволакивает меня наружу.
Мы едем в наш штаб в переоборудованном судне на канале Лейдсеварт под Хемстеде. Слава богу, Франс на месте. Он разражается громкой руганью: до него новость еще не дошла, но он смутно беспокоился, потому что Ханни не пришла за гранатой.
– Вы знаете, куда ее увезли?
Мы качаем головами.
– Я объявлю тревогу, – говорит он. – Вы соберите ребят. Сегодня в час дня… Хотя нет, к часу не успею. Давайте в два, здесь.
Мы объезжаем весь город, чтобы найти наших. К двум часам Франс уже знает, что Ханни допросили в казарме Рипперда.
