Воронов действительно был здесь. Скрестив руки на груди, задумчиво смотрел на реку. Хотя калитка скрипнула совсем тихо, он все равно обернулся. Впервые Лиза видела Федора не в черном. Сейчас он был в домашнем светло-сером сюртуке, волосы в живописном беспорядке падали на лоб и шею, и походил ее муж в эту минуту на поэта, сочиняющего элегию на закате. Лиза подошла к нему, встала рядом, и Федор обнял ее за плечи.
– Посмотри, как красиво…
Серебрянка в закатном свете, расплескавшая в волнах яркие небесные краски, и правда выглядела волшебно.
– Жаль, что еще слишком свежо, там на берегу есть прекрасное место под ивой… Когда потеплеет…
Федор отвел взгляд от реки и посмотрел на Лизу.
– Ты ведь останешься? Здесь, со мной?
– Для чего же я выходила за тебя замуж? – удивилась она. – И здесь, и где угодно.
– Этот дом и для меня не совсем родной. Я в Москве родился, там и вырос… Сюда наезжали так, по случаю, да и тогда я больше времени проводил в охотничьем домике. Мне и самому привыкать придется.
Лиза прижалась щекой к его плечу. Стоять бы вот так хоть век да смотреть на реку.
– Кстати, я человека отправил в Яблоньки за твоими вещами. Скоро должен воротиться.
– Спасибо, Федя.
Они оба, не сговариваясь, избегали сейчас говорить о чем-то важном и волнующем. Хотелось просто отдохнуть душой.
– Ну что, – сказал наконец Федор, – пойдем в дом? Выпьем по чашке чая.
Чай пили в маленькой синей гостиной, в этот час раззолоченной закатным солнцем. В доме, похоже, давно ничего не менялось, мода нынешнего века обошла его стороной. Большая печь с изразцами согревала комнату. Было тихо, лишь доносилась откуда-то песня – девичий голос выводил что-то спокойное, текучее как Серебрянка.
– Ты один здесь так и жил до женитьбы? – спросила Лиза. – А где же твои родные?
– Не только у тебя есть родственница в монастыре, – ответил Федор. – Моя матушка тоже приняла постриг, не здесь, а в далеком ските. Таково уж ее призвание… Отец мой от лихорадки сгорел, мне тогда пятнадцать было, и матушка ждала, когда я совсем повзрослею, чтобы можно было меня оставить со спокойной душой.
– Так ты совсем один? – посочувствовала Лиза.
– Сейчас нет, – улыбнулся Федор. – С тобой.
– А твой отец тоже вороном оборачивался?
– Мог, да… но не любил. Ему нравилась во всем степенность, размеренность, и меня он всегда учил прилежному поведению, но его наука впрок не пошла. Не зря Ворон Воронович меня любит, говорит, что я ему будто и не внук, а вроде сына.
– Часто тебе является?
– Раньше в год хотя бы раз прилетал, а то и чаще, но вот что-то давненько не было. Заскучал, видать, на Руси.
– А какой он?
– Огромный ворон, куда больше меня. А отец его – Царь-Ворон – вообще полнеба крыльями закрывает. И даже первый облик у моего деда будто не человеческий. Глаза у него сияют как звезды, а длинные волосы при легком дуновении развеваются, словно на сильном ветру. Ворон Воронович несказанно красив и уверяет, что никогда не похищал девиц, просто ни одна устоять не смогла.
Лиза лукаво улыбнулась:
– А ты на него похож?
– Мне сложно судить, – муж вернул ей улыбку. – Но кто видел нас обоих, те говорят, что похож.
– Ты очень красив…
– Спасибо, милая. А ты… – Он кончиком пальца обвел на блюдце контуры пышного белого цветка. – Ты настоящий цветок, удивительный, и не опишешь тебя. Не полевой и не садовый… Такие в Запределье цветут.
– Это я-то цветок из Запределья? – Лиза звонко засмеялась.
– Да еще и самый нежный… Но теперь чем займемся? Пойдем, покажу тебе дом. А хочешь, научу играть в ломбер[21]? Или… лучше, наверное, в шахматы.
– Я умею в шахматы.
– Отлично! Непременно сразимся. Помню, ты читаешь по ночам, – в твоей комнате все огонек светился чуть ли не до утра, – пойдем в кабинет, там шкафы с книгами. Выберешь что-нибудь.
– Спасибо, я книгам всегда рада. Но пока расскажи еще что-нибудь, Феденька. О Запределье… с тобой чудеса так близко.
