Из-за отсутствия Карин во мне возник какой-то внутренний, на удивление неприятный надлом. Ни один из логических, резонных доводов – ни то, что мы с Карин разлучились лишь ненадолго, ни то, что ей всегда можно позвонить, а вдобавок за этот срок я успею сделать много нужного, полезного и даже приятного, как на работе, так и дома, – не мог развеять мое смятение. Время не поддавалось привычному измерению. Час не был часом; ночь не была ночью. Все обычные занятия – работа в саду, чтение, подготовка к деловым встречам – не доставляли мне ни малейшего удовольствия, и любые задачи, с которыми я всегда справлялся быстро и легко, превратились в обузу и тянулись бесконечно, как асфальтовая дорога под дождем. Я часто слышал, что некоторые, отойдя от дел, умирают от тоски и острого чувства собственной бесполезности, но лишь теперь осознал, каково это на самом деле. Без Карин я ощущал себя неприкаянным.
Среди писателей, композиторов и художников есть те, чьи работы, пусть даже не являя собой вершину совершенства, тем не менее обладают отчетливым и неповторимым стилем, а своеобычное мировоззрение автора способно в корне изменить чью-то жизнь. В таких случаях говорят, что автор «творит свой мир», но я полагаю, что подобный эффект вызван не столько стилем произведения, сколько выбором и расстановкой определенных акцентов. Некоторые аспекты реальности игнорируются или затушевываются, а другим придается чрезмерно важное значение, отличное от общепринятых взглядов. Шедевры величайших мастеров не производят на меня такого неизгладимого впечатления, возможно, потому, что их гений всеобъемлющ и мало что упускает из виду. Хотя меня глубоко затрагивает творчество и Шопена, и Чехова – бесспорных, признанных классиков, но самыми ошеломительными по воздействию я считаю таланты рангом пониже – Делиуса, Уолтера де ла Мара, Анри Руссо.
Карин обладала тем же качеством, только в большей мере – Делиусу до нее было далеко. Само ее присутствие накладывало характерный отпечаток на все и вся вокруг, поэтому неудивительно, что не мне одному ее остро недоставало.
– Странно как-то без миссис Десленд, – заметила Дейрдра в среду утром.
Разумеется, я, почти пять недель практически безотлучно пребывая в обществе Карин, страдал сильнее всех, но даже не предполагал, что стану испытывать абсурдное и совершенно непроизвольное ощущение непомерной утраты. Я чувствовал себя как персонаж рассказа Амброза Бирса – солдат-северянин под обломками рухнувшего дома: для него время теряет привычные рамки, и он за двадцать две минуты лишается рассудка и умирает.
Более того, я вспоминал то, о чем прежде не имел сознательного представления. К примеру, перед глазами стояла крохотная родинка на шее Карин, чуть ниже левого уха, хотя я не помнил, чтобы когда-нибудь обращал на нее внимание. Точно так же я не сознавал, что запомнил характерный поворот запястья Карин, когда она поднимает довольно тяжелый предмет – портативный радиоприемник или сковороду. В присутствии Карин все это проходило незамеченным, но теперь казалось неимоверно трогательным – так ученик в школе-интернате вспоминает привычные звуки и обстановку родного дома.
Воображаемый образ Карин, создавая поток эмоциональных импульсов, затмевал разум и лишал меня способности действовать и мыслить здраво и практично. Посреди ночи я внезапно решил, что с меня хватит – нужно немедленно сесть за руль и поехать в Бристоль. Я вскочил с постели и начал одеваться, потом сообразил, что это глупо, и ринулся к телефону позвонить. На лестничной площадке до меня дошло, что в два часа ночи – нет, я прекрасно знал, который час! – никуда звонить не стоит. Говорят, что безумцы рассуждают вполне логично, вот только выстраивают свои рассуждения на зыбкой почве абсурда. Если принять абсурдность за основу, то все остальное обретает смысл. Снедаемый тоской, я исходил из предположения, что время, в силу его неподвижности, не может быть измерено часами или ходом солнца.
Предполагалось, что Карин вернется в четверг, но в десять утра она позвонила в магазин и сказала, что останется еще на день. Она тепло и ласково просила меня не расстраиваться и несколько раз заверила, что скучает по мне даже больше, чем я скучаю по ней. На балу ей понравилось, вот только меня там очень не хватало, хотя Флик с Биллом сделали все возможное, чтобы ее развлечь. Все были с ней очень любезны и добры. Карин добавила, что она со всеми ладит, но жаждет вернуться в Булл-Бэнкс, а потом попросила, чтобы я вечером позвонил ей пораньше, потому что все приглашены на ужин к полковнику Кингсфорду.
В ходе разговора меня внезапно осенила мысль устроить праздник в честь возвращения Карин и в субботу утром пригласить к нам близких друзей. Карин понравилась моя задумка, и в тот же день я позвонил Фриде и Тони, Стэннардам, леди Элис и еще паре человек. Все с радостью приняли приглашение, а я внезапно вспомнил слова Флик: «Никто не сможет ее забыть».
