– Очаровательные кастрюльки, что верно, то верно, – сказал аукционист. – Ну что, миссис Росситер? Двадцать фунтов. Кто больше? Двадцать фунтов! Нет желающих? Продано милой барышне справа от меня.
– Откуда она взялась, дуреха эдакая? – спросила миссис Росситер спутницу. – Ей-богу, совсем спятила. И ведь не из местных будет. Я ее точно не припомню.
– Иностранная особа, – ответила спутница. – По говору слышно. Наверное, жена кого-нибудь из заезжих дельцов.
– Как же, жена! Скажешь тоже, – буркнула миссис Росситер.
Тут я не удержался: раз уж Карин решила сорить деньгами, то должен же я получить хоть какое-то удовольствие. Чуть подавшись вперед, я заявил:
– Между прочим, это моя жена. Не только красавица, но и умница.
Ждать ответа я не стал – миссис Росситер пришлось бы извиняться за грубость, что неблагоприятно отразилось бы на ее самочувствии. Да и вообще, у меня было дело поважнее. Аукционист объявил следующий лот – два электрических утюга и миксер («с шестицилиндровым двигателем, а, Сирил?»), – а я пробрался сквозь толпу к Карин, которая по-прежнему стояла у подпорки.
– Любимая, умоляю, остановись! Сколько ты уже потратила? И что еще ты купила?
Она с улыбкой привстала на цыпочки и прошептала мне на ухо:
– Это секрет. А если честно, то больше ничего. Только кастрюли.
– Ох, слава богу! Но зачем платить двадцать фунтов за то, что не стоит больше шести?
Помедлив в нерешительности, Карин ответила:
– Я… знаешь, Алан, мне… В общем, я все объясню, но не сейчас, а когда вернусь из Бристоля. Так будет лучше. Понимаешь, я очень хотела это купить, потому что… конечно, может быть, я и сглупила, но все-таки надеюсь, что нет.
– Ты о чем, любимая? – сердито уточнил я.
Меня снедало раздражение: день и так не задался, а тут еще и двадцать фунтов выброшено на ветер. В Булл-Бэнксе и без того хватало кастрюль. Внезапно я заметил, что Карин сильно побледнела, а на лбу выступила испарина. Видно, ее «накрыло», как выразился бы мистер Стайнберг. Тем временем Джо, подойдя к нам, с первого взгляда верно оценил ситуацию:
– Это шок, старина. Ей почему-то очень хотелось заполучить эти кастрюльки, и теперь она словно пять миль стремглав промчалась. Ну, мы-то хорошо знаем, как оно бывает. Давайте-ка выйдем на свежий воздух.
Не успел я ответить, как Карин пришла в себя:
– Не важно, о чем я, Алан. Сделай мне одолжение, подожди снаружи. Я расплачусь и попрошу, чтобы мою покупку запаковали.
– А зачем ее запаковывать?
– Так надо. Пожалуйста, подожди меня на лужайке. Я недолго.
Мы с Джо вышли из шатра. Спустя пять минут к нам присоединилась Карин с тремя неупакованными кастрюлями.
– Подержи-ка их, Алан. Я сейчас вернусь.
Немного погодя она появилась еще с двумя кастрюлями, соковыжималкой, шкатулкой для ниток и двумя небольшими пакетами.
– Ох, я так утомилась! А ведь ничего и не делала. Алан, ты принес бутерброды? Мне один, но большой-пребольшой. Ну что, вези меня в Суиндон. До свиданья, мистер Мэтьюсон. Рада была познакомиться. К нашей следующей встрече я буду лучше разбираться в фарфоре.
Я вел машину, и свет летнего дня постепенно возвращал мне ясность рассудка. Что значат какие-то двадцать фунтов и мелкий каприз в сравнении с огнем всевластной Карин? Я свернул на обочину, остановил машину, притянул к себе Карин и поцеловал.
– Милый Алан! А это за что?
– Тот, кто счастья миг лобзает, с солнцем ввек не угасает. – Я завел мотор, и машина тронулась с места.
– Как мило. Любимый, прошу тебя, сделай одолжение.
– Тебе и просить не надо.
– Забери все это домой. В конце концов, кастрюли и все остальное в хозяйстве пригодятся. А свертки я увезу в Бристоль.
В ожидании поезда мы сидели в кафе, где Карин, доев бутерброды, завершила трапезу двумя сладкими булочками, большой плиткой шоколада и посредственным вокзальным кофе.
– Ах, теперь все в полном порядке. А вот и поезд. Что ж, как сказал бы Ли Дюбос, «ну, берегите себя, вы все».
– Нет, он бы так не сказал, потому что «вы все» предполагает множественное число. Но я все равно себя поберегу. И обязательно позвоню тебе вечером. До свиданья, любимая.
