– Карин, – с опаской начал я, – а зачем тебе это? Ты хочешь что-то купить?
–
– Очень тебя прошу, только не траться сверх меры. Мы не можем позволить себе лишних расходов.
Как только я это произнес, мне стало очень стыдно. Карин нельзя было упрекнуть в чрезмерных тратах, – напротив, это я не знал меры, покупая ей подарки. А теперь я отказываю ей в совершеннейшем пустяке – в стеклянном снежном шаре, в вазочке бенарской бронзы, в сувенирной кружке с надписью «На память о Веймуте»…
– Карин, любимая, прости меня, пожалуйста. И вообще, забудь, что я это сказал. Развлекайся в свое удовольствие. А я принесу тебе бутербродов.
– Если бутерброды будут с ветчиной, то положи побольше горчицы.
Мы вернулись в шатер спустя полтора часа. Теперь на торгах царило совершенно иное настроение. Иностранцев не осталось, а пожилой аукционист уступил место коллеге помоложе, который беспрестанно балагурил, подбадривая покупателей. Публики оставалось не много, люди заметно расслабились. Судя по всему, это были местные жители, хорошо знакомые друг с другом: дамы в твидовых костюмах (а одна даже со спаниелем на поводке), лавочники, мелкие чиновники, группа студентов, какой-то господин с военной выправкой и с парой мушек для ловли форели за лентой шляпы, медсестра в темно-синей форменной одежде и дородная почтенная особа, очевидно кухарка. Аукционист осыпал присутствующих шутками и дождем комплиментов.
– Ну, кто даст больше за этот великолепный трехзвонный гонг? Он ведь в полном порядке, Сирил, не так ли? – осведомился он у крепыша в кепке и зеленом фартуке, демонстрирующего предметы торга.
– Ага, – ответил Сирил и, ухватив колотушку, профессионально выстучал сигнал «Собирайся на обед», под всеобщий смех и аплодисменты.
– Продано майору Бренту за пять фунтов! – бодро объявил аукционист и тут же принялся расхваливать чучела двух зеленых попугаев под стеклянным колпаком.
Карин, с раскрытым каталогом в руках, прислонилась к подпорке в дальнем конце шатра, не проявляя никакого интереса к торгам. Мне стало интересно, что она хочет купить. А может быть, она уже что-нибудь приобрела? Но что?
Вставленный в рамку образец узоров вышивки – «Гарриет Снеллинг, 10 лет, своими руками, 1855» – продали за восемнадцать фунтов. Две чаши для пунша (обе с заклепками), с севера Англии, купили за восемь фунтов. На продажу выставили набор черных деревянных слоников, но Карин не обратила на них ни малейшего внимания. Я догадался, что у нее есть какая-то определенная цель, и сгорал от любопытства.
Минут через десять аукционист перешел к кухонной утвари. Огромный деревянный каток для белья («Вот он, уважаемые дамы, красуется в углу. Сирил вынес бы его вперед, да, боюсь, надорвался, демонстрируя вам чучело медведя») так и не нашел своего покупателя, зато громадная чугунная сковорода и шесть поварешек достались мужеподобной особе рядом со мной.
– Продано миссис Росситер за три фунта! – воскликнул аукционист.
Вещи, быстро сменяя друг друга, уходили с торгов за сущие гроши: стеклянные банки для варенья, глиняные чайники, тяжелые кухонные весы без грузиков, собачья подстилка, сосуды для вычесанных волос и прочие мелкие принадлежности викторианского туалетного столика, метлы, швабры и так далее. Миссис Росситер, явно предпочитая кухонную утварь, вскорости приобрела стопку белых фаянсовых тарелок, две формы для пудинга, набор ножей для разделки мяса, хлебную доску с ножом и два уродливых стула. Массивный кухонный стол обошелся ей в пятьдесят фунтов.
– Настоящее дерево, век простоит, – заявила она своей спутнице, – не то что эта новомодная фанерная рухлядь.
– Совершенно верно, миссис Росситер, – согласилась та. – Ваша правда.
Я решил, что они держат закусочную.
– Лот триста, – объявил аукционист. – Ну что, мы прошли ровно полпути. Что тут у нас? Пять кастрюль, все с крышками, внутри – всякие полезные мелочи, то есть две керамические безделушки, соковыжималка для цитрусовых и деревянная шкатулка для ниток. Прелестные кастрюльки. Всего за пять фунтов! Есть желающие?
– Четыре фунта, – сказала миссис Росситер тоном, не терпящим возражений.
Карин внезапно оживилась:
– Пять фунтов.
– Шесть, – без промедления ответила миссис Росситер.
– Восемь фунтов, – сказала Карин.
Миссис Росситер, раздраженно цокнув языком, пробормотала:
– Вот дурища! Правильно торговаться не умеет, – и громко заявила: – Девять фунтов.
– Десять, – вежливо произнесла Карин.
Миссис Росситер восприняла это как личное оскорбление. Более того, ее настиг острый приступ аукционита, той самой неудержимой лихорадки, о которой я предупреждал Карин. Миссис Росситер жаждала во что бы то ни стало приобрести проклятые кастрюли. Я понятия не имел, что задумала Карин, и, честно сказать, испугался. Надо бы ее остановить, и чем скорее, тем лучше.
– Одиннадцать фунтов, – безапелляционно объявила миссис Росситер, словно бы говоря: «И хватит уже дурить, барышня».
Я поспешно двинулся к Карин, которая, сдерживая смех, парировала:
– Двадцать.
По толпе прошелестели смешки.
