– А пианистка продавать вместе с рояль? – манерно поинтересовался толстяк в пенсне и с черной остроконечной бородкой. – Я бы купить.
Его спутники угодливо захихикали.
По дороге домой мы попали под ливень. Один из дворников сломался. Я оставил машину в ближайшем центре техобслуживания, намереваясь забрать ее утром, и мы пошли к дому по аллее, а потом через Чащу.
– Обожаю запущенные участки сада, – сказала Карин. – Ой, какая трава высокая! Алан, ее вообще стригут? Или ты нарочно велишь оставить?
– Траву стрижет Джек, когда у него выпадает свободная минутка. Ну или я. Я ему никогда и ничего не приказываю – садовники этого терпеть не могут, особенно те, которые помнят тебя трехлетним мальчуганом.
– А что это там, в траве? О, водопроводная колонка! Она работает? – Карин включила воду. – Надо же! Какая прелесть! А под ней какая-то выбоина…
– В детстве нам с Флик иногда разрешали наполнять эту ямку водой, и мы там плескались.
– Видно, у тебя было счастливое детство.
– А у тебя, любимая? – Она не ответила, и я добавил: – Ты мне ничего не рассказываешь…
Я так утомился за день, что последние слова прозвучали капризно и обиженно. Мне явно не следовало этого говорить.
Немного помолчав, Карин решительно повернулась ко мне:
– Что ж, я тебе все о себе расскажу. Если хочешь. Все. О том, как я жила до нашей встречи. Ну, хочешь?
Я неуверенно взглянул на нее. Она молчала, только дразняще посмеивалась, как будто понимала причины моего смятения и растерянности прежде, чем я сам их осознал.
– Давай присядем, – наконец сказала она. – Вот сюда, в траву. – Карин опустилась на колени у моих ног и, взяв меня за руки, усадила на землю.
Внезапно я понял, что удовлетворявшее меня нежелание что-либо узнать о ней основывалось не на моих хороших манерах, не на тактичности и даже не на восхитительном ощущении чуда, которое я испытывал всякий раз в ее объятиях. Да, все это играло определенную роль, но гораздо сильнее и глубже было чувство ревности. Прошлое Карин не было мне безразлично – я ненавидел его, как соперника, как заклятого врага. Мне хотелось пребывать в блаженном неведении, где именно и как она жила, что делала, с кем водила знакомство до нашей встречи. Воздерживаясь от расспросов, я полагал себя великодушным, но Карин вывела меня на чистую воду и, раскрыв мой самообман, прекрасно знала, что я отвечу.
– Нет! – воскликнул я и, сообразив, что ответ звучит слишком резко, будто отрицание дурных вестей или обвинений, тут же со смехом поцеловал ей руки. – Ты – пенорожденная в Пафосе, я знаю, я там был. О Карин, возлюбленная моя, у тебя нет прошлого!
–
– А чего мне бояться? Разве что чуть позже, ночью, – сегодня или еще когда-нибудь. Погоди, дай-ка я закрою кран. В такую жару незачем лить воду попусту.
Карин вскочила и, потянувшись к колонке, брызнула на меня водой:
– Хочешь начистоту? Вот тебе. – Закрыв кран, она порылась у меня в карманах брюк, вытащила носовой платок, утерла мне мокрое лицо, а потом свои руки. – Ах, какие качели! На них можно качаться? Они меня выдержат?
– Да, конечно. Я менял веревки прошлым летом, для Анджелы.
Она уселась на качели, оттолкнулась ногами и начала раскачиваться, высоко перехватив веревки; под светло-зеленой блузой четко очертились груди.
– Интересно, а можно заниматься любовью на качелях?
– А, опять эта Ри-миддалия! Наверное, это не очень удобно.
Она соскочила на землю, задрала подол юбки сзади и, извернувшись, поглядела за спину:
– Ну вот, сиденье мне всю попу перепачкало. Правда, тут не очень грязно, просто пыльно. Милый, почисти, пожалуйста.
Я начал осторожно стряхивать грязь с юбки, а Карин обняла меня и вздохнула:
– Сильнее, Алан, сильнее!
– Ты же знаешь, в спальне нас ждет великолепная кровать.
– Да, но сначала – ужин. Я проголодалась, а ты?
– И я тоже. А что на ужин?
– Спагетти алио-э-олио. Чтобы мы оба начесночились. Ах, Алан, помнишь ужин в «Золотом фазане»? И
– Скорее, это подсознательный намек. Они напоминают кое-что еще, что можно взять в рот.
– Ммм, вкусно. Нарву-ка я вот этих больших ромашек и… что это? Щавель? Соберу букет для гостиной.
– Цветки щавеля сразу же разлетятся повсюду.
– Прямо как я. Ничего страшного. Помоги мне, милый! Сорви вон те высокие стебли.
Только мы откинули сваренные спагетти на дуршлаг, как зазвонил телефон – маменька. Она была в превосходном настроении, и несколько минут мы обсуждали прекрасную погоду, торги в Фарингдоне, пикник, на который она съездила днем ранее, и успехи Анджелы в чтении.
– Алан, милый, – вдруг сказала маменька, – я вот зачем звоню. Не поверишь, но в среду я собираюсь на бал.
– Боже мой, маменька, какая прелесть! На бал графства?
– Нет, на бал для молодых фермеров. А пожилые фермеры должны за ними присматривать, понимаешь?
– Не очень, но чувствую, что там будет весело.
