Мы смотрим мультфильмы, Коул раскинулся на диване в моей гостиной, а я уютно устроилась в своем любимом кресле. Он постоянно с кем-то переписывается, и, хотя я не хочу в этом признаваться, меня это беспокоит.
Очень сильно беспокоит.
Что если это одна из вчерашних девушек? легко могли дать ему свои номера. Они все были великолепны, он был бы идиотом, если бы не захотел с ними связаться. Возможно, они лучше меня разбираются во флирте и остроумном подшучивании. Держу пари, они бы занялись с ним чем-то гораздо более интересным, чем просмотр мультфильма «Ох уж эти детки!».
Когда он смеется, кажется, в десятый раз, я бросаю в него подушку, от которой он ловко уворачивается.
– Что я сделал? – недоверчиво спрашивает он, и я хмурюсь.
– Ты мешаешь мне смотреть мультики. Я даже не могу расслышать, о чем они говорят, из-за твоего свиноподобного фырканья. Прекрати переписываться со своими подружками или убирайся вон! – хриплю я, скрестив руки на груди.
Его лицо на секунду застыло, а затем он разразился смехом. У этого идиота хватает наглости смеяться надо мной, словно он смеется над очевидной ревностью. Я быстро начинаю чувствовать себя некомфортно и опускаюсь в кресло, желая полностью исчезнуть. И снова мои слова выстреливают и приводят к победе.
– Я переписывался с бабушкой.
Слезы начинают струиться по его лицу, он отворачивается к спинке дивана и бьет по ней кулаком, его тело сотрясается от смеха. Ну, это неловко.
– Я… я не знала. Ты просто был особо раздражающим.
Я хмурюсь и подтягиваю колени к груди. Сейчас мне нужно, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком. Я бы и глазом не моргнула, если бы упал метеорит и уничтожил всю человеческую расу.
– Ты ревновала, Тесси, признай это.
Несмотря на то что он пытается быть самодовольным, его глаза сверкают при этой мысли, и мне становится тепло и приятно на душе. Ему нравится, что я ревную, а мне нравится, что ему нравится, что я ревную. Это подкрепляет мысль о том, что, возможно, я отличаюсь от всех остальных девушек в его фан-клубе.
Ради притворства я закатываю глаза и фыркаю:
– Ты бредишь, Стоун.
– Но ты ревнуешь, – ворчит он, заставляя мои щеки пылать.
Он будет наслаждаться этим. Мне нужно сменить тему, пока он не увидел меня насквозь.
– Как там бабушка Стоун? Я не видела ее целую вечность.
Нана Стоун – мать шерифа Стоуна и одна из самых классных людей, которых я когда-либо встречала. Она ломает, нет, зачеркните это, разбивает все стереотипы, которые только могут быть в отношении человека старше шестидесяти лет. Когда мы были детьми и она жила в этом городе с мужем, дедушкой Коула, я ходила к ней домой каждый второй день, поскольку она добровольно согласилась сидеть со мной.
Я до сих пор помню всю ее эксцентричную одежду. У нее были все эти разноцветные парики, которые она сочетала с безумными нарядами. Если в один день она надевала неоново-розовый парик и платье в пол, то в другой – черный парик с кожаными штанами, черной футболкой и кожаной курткой.
Кроме всего прочего, она была единственной, кто не позволял Коулу спускать с рук то, что он делал со мной. Однажды она поймала его за тем, что он высыпал противень со льдом мне на спину, и наказала его тем, что заставила вымыть все туалеты в доме. Очевидно, что я боготворю эту женщину.
Когда дедушка Коула умер, она продала свой дом и уехала. Я слышала рассказы о том, как она путешествовала по миру и ныряла с аквалангом в Карибском бассейне, и я думаю, может ли она снова быть там полезной, занимаясь всем этим. Я знаю, что Коул по-прежнему часто видится с ней, даже когда он был в отдалении, в военном училище, он очень близок с ней, хотя изо всех сил старается этого не показывать. По моим наблюдениям, он все еще ходит к ней раз в две недели. Для человека, который считается плохим городским мальчиком, он, конечно, неженка, когда дело касается его бабушки.
Если он чувствует, что я явно отклоняю вопрос о ревности, он не делает из этого ничего. Он просто с теплотой смотрит на мобильный телефон в своей руке и качает головой.
– Она все еще самая сумасшедшая старушка, которую я когда-либо встречал. Она как раз рассказывала мне о том, как взорвала бомбу-вонючку во время вечера бинго.
Это точно бабушка Коула.
– Ты все еще часто с ней видишься?
Он кивает:
– Я стараюсь, но ей не нравится, что я часто посещаю ее в доме престарелых. Если бы это зависело от нее, она бы участвовала в уличных гонках, но мой отец поставил на ней крест. Она ненавидит это место.
Я могу понять ее. Для такого свободного духа, как у Наны Стоун, заточение в доме престарелых было кошмаром. Неважно, насколько хорош был уход, эту женщину нельзя было держать в клетке.
Коул изучает меня, пока я смотрю в окно, глядя вдаль, но прекрасно осознавая, что он смотрит на меня. Моя кожа начинает дрожать под его пристальным взглядом, и мне хочется, чтобы он выплеснул все, о чем думает, но я боюсь снова открыть рот. Мои чувства начинают становиться болезненно очевидными, и мне нужно усыпить его бдительность, пока он ничего не заметил.
