Я стучусь к ней в половине шестого. У неё в школе мероприятие, а это значит, что мне придётся отстоять битый час, глядя на то, как сорок девять детей носятся по спортзалу. Родителям полагается принести что-нибудь поесть и попить. Кто-то готовит блинчики или салат с креветками, другие пекут булочки с корицей без добавления сахара, а третьи нарезают морковку. Приготовить что-то самой у меня не хватило времени, поэтому по пути с работы я недолго думая покупаю в пекарне булочки с глазурью. Положу их в корзинку покрасивее, и все подумают, что это я сама испекла.
Она открывает дверь и улыбается мне. Улыбка? Это что-то новенькое. Она улыбается, когда от неё этого меньше всего ждут, как умудрённая опытом ведущая новостей по телевизору. Её тёмные волосы собраны в хвост и стянуты оранжевого цвета резинкой, которую она, видимо, где-то подобрала – может, в школе. На ней красное платье с короткими рукавами. Утром она была одета по-другому, так что она явно приложила усилия, чтобы принарядиться и привести в порядок волосы. Пару недель назад она попросила зеркало себе в комнату, на что я дала согласие, так что теперь у неё возле комода стоит зеркало в полный рост. Иногда я краем глаза замечаю, как она перед ним красуется, разглядывая себя то в профиль, то анфас и изображая улыбку.
– Ну, вижу, ты готова.
Платье на ней старенькое – она уже из него выросла. В последнее время я редко покупаю ей одежду. Ну, а когда покупаю, она моментально вырастает из неё. Я открываю шкаф в её комнате и пробегаю глазами по вешалкам. В результате я достаю из него свободное тёмно-синее платье с длинными рукавами.
– Примерь-ка лучше это, – говорю я, снимая с её волос оранжевую резинку. Её тёмная грива такая густая и непослушная, что снова собрать её в хвост почти нереально. Отдельные волоски так и норовят выбиться из-под расчёски. Она надевает платье, и я заплетаю ей волосы в тугую толстую косу. Такая же коса и у меня на старых семейных фотографиях. На них я, вся такая хорошенькая, улыбаюсь, как маленькая принцесса. Такой меня и хотели видеть мама с папой. Ребёнком меня никогда не одевали абы как – ни о каких платьицах, купленных на распродаже, и речи не шло. По работе папа ездил за границу и каждый раз привозил мне из дорогих бутиков кучу тряпья, о котором мои подружки могли лишь мечтать. Папа с гордостью говорил, что так одевается королевская семья. Став постарше, я уже отказывалась носить привезённые им вещи, но когда за мой гардероб ещё отвечали родители, я выглядела так, будто состояла в родстве с британскими монархами.
Заплетя дочери косу, я оцениваю её отражение в зеркале:
– Вот так гораздо лучше, – улыбаюсь я ей.
Когда мы добираемся до школы, там уже полно людей и веселье в полном разгаре. Я кладу глазированные булочки на стол, улыбаясь мамам, которые держатся особняком. Они все старше меня, коротковолосые и чинные, но я сделала над собой усилие, чтобы приблизиться к их кругу. Я болтаю с ними на школьных мероприятиях и занимаюсь общественной работой во всяких комитетах и ассоциациях. Но, как и в случае с детьми, в родительской среде сложилась определённая иерархия. Матери популярных детей держатся вместе и организуют школьные вечера. Их дети совместно занимаются спортом и ежедневно встречаются, но поскольку моя дочь так пока ни с кем и не подружилась, я чувствую, как всё ниже падаю в глазах других матерей. Вот и теперь они приветствуют меня снисходительными кивками и улыбками, а потом продолжают общаться между собой, не удостаивая меня внимания.
– Пройдём в зал? – спрашиваю я, пытаясь оторвать дочь от моей ноги. Она кивает. Это движение настолько неуловимо, что его замечаю только я. Даже удивительно, какая она замкнутая на людях, несмотря на те потоки слов, что я каждый день слышу из её комнаты. А вот при общении, кроме односложных реплик, от неё ничего не добьёшься. Но она послушная, и я вижу, как теперь она делает гораздо больше усилий, чтобы мне угодить.
Мы входим в зал и стоим там, как две неприкаянные, глядя, как кругом носятся остальные дети. Скользя по полу, они играют в догонялки и запрыгивают друг на друга, что больше всего напоминает игрища павианов. Потом один из отцов останавливает музыку, и это броуновское движение прекращается.
– А теперь мы сыграем в игру, – громко объявляет он, утихомирив особо расшумевшихся мальчишек. Он объясняет правила, при этом большинство детей его не слушает – да они, видимо, и так с этой игрой уже знакомы.
