С правого берега реки открыли стрельбу. Рассыпалась дробь автоматов. Но они сумели проскочить опасное место и скрылись за высоким бугром. Снова гусеницы загремели по знакомой деревенской улице, где стояли дома под соломенными крышами с маленькими окошками. На высокой площадке лестницы костела по-прежнему стоял ксендз в черной сутане с крестом в руке. О чем думал он, глядя на подходивший трактор с краснозвездным истребителем, неизвестно. Но рука его время от времени поднималась в крестном знамении…
Луговой, забыв о взорванном мосте и о подстерегающей на каждом шагу опасности, вдруг подумал о том, как его встретит командир, когда он прикатит на аэродром со своей «Чайкой». Словно насмехаясь над его мыслями, налетело раскатистое гудение самолетов. Выплыли два тупых треугольника вражеских бомбардировщиков. Закатное солнце подсвечивало желтые концы крыльев.
— Везу-везу-везу! — подражая звуку мотора, громко запел пограничник и, сжав кулак, погрозил немецким летчикам.
— Ю-88 летят, — мрачно отозвался Николай. — Живучие, сволочи! Одного такого я гробанул.
Немецкие бомбардировщики улетели, а гул их моторов еще долго разносился по всей округе.
Трактор тащился медленно. На машине можно было бы скорее доставить «Чайку», но машина не попадалась.
Из радиатора трактора выбило пробку, и он запарил.
— Остановка! — деловито сказал Сироткин и подвернул к плетеному забору, освободив проезжую часть дороги.
Крылья «Чайки» оказались в саду под большой яблоней.
— Пойду похлопочу насчет обеда. Может, что и получится, — сказал он Луговому.
Широким шагом пересек улицу и скрылся в маленькой хатке под соломенной крышей. Вернулся довольно быстро.
— Все в порядке. Хозяйка приглашает к столу.
«Удивительно все легко и просто дается этому Сироткину», — подумал Луговой.
Они ели старательно, не торопясь, словно хотели насытиться на неделю вперед. Старая женщина в белом платке по-доброму улыбалась бойцам, подставляла поближе миски и ни о чем не спрашивала. Радовалась, когда они похвалили ее борщ, и молча, подперев рукой щеку, смотрела, как они с аппетитом ели. Ей казалось, будто угощала своих сыновей — таких же молодых и ладных, как эти парни.
— А почему ксендз там стоит? — неожиданно спросил Сироткин.
— Герман брата его расстрелял, — тихо сказала хозяйка и перекрестилась. — У меня два сына в жолнежах. Матка Боска, заступись. Я, старая, снова войны дождалась. А кому идти воевать? Одна осталась. Сыны мне внуков не оставили!
— Да… — задумчиво протянул Сироткин.
— Ты хлопак летчик? — Голос старой женщины звучал глухо.
— Летчик, бабушка, — с готовностью подтвердил Сироткин.
— Так убей германа! Он много бед натворил.
По дороге то и дело проезжали машины о военными грузами, шагали взводами красноармейцы в запыленных шинелях. Останавливались у колодца и жадно пили воду.
Незаметно наступила ночь. Выдалась она хмурая, без звезд. Сироткин все так же уверенно вел громыхающий трактор, повременно дергая рычаги. Иногда его укачивало, и он сонно ронял голову на грудь, но тут же спохватывался, долго тер глаза и чертыхался.
Луговой сбоку смотрел на тракториста, испытывая зависть. У него у самого уже чесались руки сесть в кабину своей «десятки». «В полку много безлошадников, как в старой деревне», — вспомнил он слова Михаила Потаповича. Где-то он теперь? И приведется ли встретиться?
За поворотом дороги трактор уперся в хвост машин.
— Сержант, пробка! — глухо сказал Сироткин, напряженно всматриваясь в темноту. — Что-то случилось.
К трактору, размахивая руками, подбежал мужчина в белом пиджаке:
— Стойте, засада! На мосту стреляют!
— Пусть стреляют, — решительно сказал Сироткин, прибавляя газ. — В такую ночь все кошки серы… Сойдем за танк. Так, Николай?
Трактор неторопливо двинулся вперед и, набирая скорость, пошел сбоку дороги, обходя колонну машин.
Луговой убедился, что Сироткин быстро ориентировался в обстановке. За трактором двинулись машины, не включая слепящих фар. Дорога нырнула под уклон. Внизу светлела неширокая река. Где-то рядом находился мост, но темнота скрывала его.
— А ведь не стреляют! — победоносно сказал Сироткин. — Честное слово, мой «натик» приняли за танк. Решено — иду воевать в танковую часть!
Под гусеницами загремели, перекатываясь, бревна. Острые стальные зубья крошили дерево. Сзади трактора по бревенчатому настилу прыгала «Чайка», рассерженно звеня растяжками крыльев.
В ночной деревне вдоль дороги горели костерки. Красноармейцы варили в котелках кашу и кипятили чай. На срезе кювета сидел солдат и старательно накручивал обмотку, Луговому показалось, что он уже видел около костела этого молодого красноармейца за таким же занятием, — видимо, он так и не научился быстро справляться с обмотками.
— Может, переночуем? — спросил Сироткин, раздирая рот от зевоты.
— Надо ехать… Аэродром рядом. — Луговой повернулся к пограничнику, разглядывая в темноте его лицо. — Знаешь, Иван, оставайся в нашем полку. Не прогадаешь. Если согласишься, выйдет из тебя классный механик самолета. Михаил Потапович обучит.
— Я танкистом буду. Погоняю фашистов по-настоящему.
— Ну, сам решай!
