«Здравствуй, Роман!
Мы с матерью низко тебе кланяемся и сообщаем, что живы и здоровы. Все наши соседи о тебе спрашивают, а я хвалюсь твоими успехами. Лейтенанту Кузовлеву от нас с матерью передай привет. Уверен, что и другие летчики у вас такие же хорошие!
Я рад, что тебя определили в авиацию. В войну я и сам чуть не стал авиатором… Ты знаешь об этом. Надоел уже своими рассказами.
Тебе совет: выполняй, сын, свой долг честно, служи Родине на совесть. Всегда помни, что ты ее защитник. И об отце, фронтовике, не забывай…»
Иван Данилович прервал чтение: «Что я ему все о войне, да о войне… У них в полку, почитай, много других забот… Идет учеба, занятия… Теперь другие дола, не такие, как у нас в те суровые годы… Можно ли все время учить на наших примерах?» — Сироткин-старший задумался. И так прикидывал и этак вспоминал свою солдатскую долю, помнил и рассказы сына о службе. И окончательно пришел к мысли, что фронтовой опыт даже очень может сгодиться им, молодым…
Пожалуй, не сосчитать всех боев, в которых довелось воевать Сироткину. Где занимал оборону, где сходился с фашистами в рукопашную. А сколько дорог перемеряно?
Тогда в киевской комендатуре их всех выбравшихся из окружения направили в только что сформированные полки и батальоны. Так Иван Сироткин оказался в роте 401-го стрелкового полка.
Бойцы шли строем по четверо, тяжело колотя каблуками по брусчатой мостовой. Колонна свернула налево и вышла из переулка на Крещатик около самого рынка.
Иван Сироткин припоминал рассказы Федько и убеждался, что красивее города он не видел. Зеленые ровные улицы, просторные площади и залитый солнцем могучий Днепр. Он хотел отыскать Прорезную улицу, где жила мать Федько.
Около тротуара ощетинились колючие ежи, сваренные из толстых тавровых балок и железнодорожных рельсов. Улицу по всей ширине распластали глубокие окопы, а рядом с узкими проездами поднялись баррикады из мешков с песком. «Только бы фашисты не прорвались в город!» — думал Иван, глядя на все эти приготовления к жестоким боям. Он горько переживал отступление и готов был лучше умереть, чем опять отступить. 29-й армейский корпус немцев прорвал укрепленный район, но с большими потерями был отброшен от города. Неудача не остановила фашистов, и они по-прежнему рвались к городу.
Словно невзначай Сироткин поглядывал на соседа.
Молодой розовощекий лейтенант в новой необмятой шинели, с красной звездочкой на пилотке, в скрипучих ремнях, издали заметив женщин, роющих окопы, молодцевато расправил плечи и, стараясь произвести впечатление, громко прокричал:
— Споем?
И дружно подтянули:
Увидев бойцов, женщины побросали лопаты и принялись поправлять разноцветные косынки на голове, помогая друг другу. Вылезли на бруствер окопа, осыпая в узкую щель землю, и, не сговариваясь, побежали к строю, пристально всматриваясь в проходивших солдат, надеясь встретить родных и знакомых.
— Алешка! — с радостным удивлением закричала женщина, захлебываясь плачем.
— Витек!
— Жоржик!
Женщины обнимали своих близких, крепко держали их за руки, целовали и плакали. Строй сразу рассыпался, шеренги перемешались. Около командира роты, обняв его, стояла женщина, седоволосая. Она украдкой вытирала заплаканные глаза, комкая в руке платок.
— Мама, надо прощаться. — Он осторожно освобождался от объятий, краснел, посматривая на бойцов.
— Я понимаю, Жоржик, понимаю. — Женщина покорно отошла от сына, осторожно всунув дужки очков в петли вязаного платка.
Как же этим движением она напомнила Ивану его собственную мать! Где-то она сейчас? Небось все глаза проплакала, думая о нем.
— Рота, слушай мою команду! Подтянуться! Шагом — марш!..
А потом рота шла без остановки через весь город. Сироткин думал о матери, перед глазами мелькала краснощекая нескладная девочка-подросток с длинными руками, со сбитыми коленками. Она никого не встретила, но, как все женщины, пожимала руки подряд всем бойцам, а потом, расхрабрившись, поцеловала кого-то в колючую щетину. Девчонка держала в руках лопату. И Сироткин почему-то пожалел ее руки, на которых, он не сомневался в этом, были уже кровавые мозоли, так как работала она, как и все женщины, без рукавиц.
Дорогу на окраине города запрудили машины с пушками, кухнями и снарядами. Рота сошла с дороги и зашагала по мягкой пашне. Строй пехотинцев догнали две упряжки лошадей, тащивших длинноствольные орудия. Ездовые и артиллеристы шагали рядом с лафетами и орудийными ящиками, молчаливые и запыленные.
