…Глухой ноябрьской ночью на далеком разъезде выгружался 45-й запасной стрелковый полк. Последние часы воинский эшелон медленно тащился по голой степи, словно заблудился между низким облачным небом и черной землей. Незадолго до остановки паровоза повалил густой снег, и сразу все кругом преобразилось и посветлело.
Красноармейцы прыгали из высоких теплушек в мягкий снег, утаптывали его сапогами и валенками, пробивали глубокие дорожки. После теплого вагона, где пылала раскаленная «буржуйка», Сироткин никак не мог согреться, и десятиградусный мороз казался ему просто лютым.
Мимо первого вагона, в котором ехал Сироткин, один за другим торопливо пробежали командиры батальонов и рот к теплому паровозу. При скупых отблесках красного огня, бьющего из поддувала, начали рассматривать карты.
— Замерз? — спросил у Сироткина высокий сибиряк в теплом полушубке.
— Есть малость.
— Подходи ближе к паровозу. Согреешься.
Какой-то находчивый боец вытащил из теплушки доски, быстро их переколол. Стучал кресалом по кремню, пытаясь поджечь лучинки.
— Теплинка кстати, — сказал, потирая озябшие руки, Сироткин, не спуская глаз с досок.
Красноармейцу на помощь пришли товарищи, они собирали и подкидывали в костер обрывки газет, ружейные протирки.
— Костер не разводить! — крикнул старшина и принялся валенками расшвыривать доски.
— Стройся, первый взвод! — раздался раскатистый голос сибиряка, и, как эхо, эта команда покатилась дальше…
— Полк! Становись!.. — закричал охрипшим голосом худой, жилистый подполковник, раненный в шею. Голова его лежала на плече, будто он к чему-то прислушивался. — Командиры батальонов, проверку проведете на правом берегу Волги.
За три дня долгого пути в теплушках красноармейцы высказывали разные догадки и предположения, куда их отправят, называли знакомые фронты. Но оказалось, привезли в Сталинград.
Первый батальон построился, и бойцы шагнули в степь. Сразу же за эшелоном ударил сильный ветер, сшибая с ног. Сироткин с трудом поспевал за товарищами. Правая нога отяжелела, и он скоро сбился с мерного шага, стал отставать, мешая идущим сзади шеренгам.
— Подтянись! — крикнул кто-то над ухом Сироткина, подхватывая его под руку. — Не отставай, милый. Надо успеть к переправе. На Волге ледоход. Ты что, ногу стер? Дойдешь?
— Дойду! — стискивая от боли зубы, едва выдавил Сироткин. Но, сделав еще несколько шагов, сел на снег и принялся растирать раненую ногу.
— Я за тобой Макарчука пришлю! — крикнул боец, бросившись догонять ушедший в темноту строй.
Сироткин нагреб рукой снег и поднес его к губам. Внутри все горело от жажды. Мимо шли бойцы, и в него летели, выбитые сапогами и валенками, мороженые комья земли. Топот сотен сапог глушился снегом, как тяжелым ватным одеялом.
Из снежной круговерти величественно выплыл высокий двугорбый верблюд. Он выступал не спеша, будто это не за ним громыхала пустая дребезжащая телега. Рядом с верблюдом, ведя его за веревку, шел старшина.
— Давно приметил, что с ногой у тебя непорядок, — задумчиво заметил старшина. — Не долежал в госпитале? Все вы вот так, торопитесь скорее из госпиталя. А что тут о вами делать? К счастью, подвода подвернулась.
Сироткин поднял голову и остолбенел:
— Верблюда запрягли?
— Зачем запрягли? — обиделся киргиз-возчик. — Мой верблюд на выручку пришел. Мало-мало. Верблюда жалко. День работай, ночь работай. Отдыхай нет. К переправе снаряды таскаем, потом с Волги раненых таскаем. Отдыхай нет.
— Тяжелые бои в Сталинграде? — спросил Сироткин, устраиваясь в телеге.
— Тяжелые… Генерал сказал: «За Волгой для нас земли нет». Мамаев курган мало-мало остался. Фашисты бомбят и бомбят… Хочу генерала Чуйка посмотреть. Вернусь в аул, буду всем рассказывать. Генерал батыр!
Ветер разогнал облака. На черном небе высыпали звезды. Они буквально росли на глазах, дрожали в вышине и горели так ярко, будто зажигали на снегу искры.
— Мороз идет, — поеживаясь, сказал Сироткин.
— Прижмет фашистов, — усмехнулся старшина. — Под Москвой морозы нам помогли гнать фашистов. Когда брали Наро-Фоминск, помню, аж за сорок градусов было. Меня тогда пуля первый раз поцеловала.
— Меня два раза ранили, — тихо прошептал возчик и протер глаза, будто спросонья. — Мой верблюд тоже имеет дырку. Ногу осколок портил.
Телегу сильно тряхнуло. Сироткин чуть не закричал от боли.
Грохот артиллерийской канонады глушил голоса людей. Неумолчно строчили пулеметы, ухали с тихим всхлипом минометы. Сироткин почти ослеп от света белых ракет и красных огней пожаров, едкий дым ел глаза. С трудом присмотрелся к окружающему.
Уткнувшись кормою в берег, стояла высокая баржа. По шатким сходням бегали темные фигуры бойцов. То и дело слышались команды, которые из-за грохота разобрать было невозможно. В черной воде взрывались мины, и фонтаны воды с ног до головы окатывали людей.
— Младший лейтенант, торопите людей! — раздраженно кричал высокий командир в расстегнутом полушубке. Он словно окунался в темноту и возникал лишь при очередной вспышке ракет.
