— Сироткин, ты что, психологию изучал? Ну проверь себя: скажи, что мне сегодня хочется делать? — Он нетерпеливо вертел головой, поворачиваясь к Сироткину то одной, то другой стороной обветренного, задубевшего на ветру лица, и его маленькие светлые глазки хитро помаргивали. — Ну; скажи?
Сироткин обиженно молчал.
На другой день, прислушиваясь на аэродроме к оживленным разговорам, он узнал, что Кузовлев не перехватил цель.
В летном полку и летчики и техники — одна семья. Механики самолетов, специалисты по приборам, радисты, оружейники и укладчики парашютов — первые помощники пилотов. В дни полетов все в одинаковых синих комбинезонах, без знаков различия. Летчики умеют по-настоящему ценить золотые руки специалистов. В кажущейся простоте обращения, которая принята в авиации, беспрекословен авторитет командира. Его слово — закон для каждого механика самолета и инженера технической службы.
— Товарищ командир, самолет к вылету готов! — торжественно летит по линейке рапорт за рапортом.
Техники и механики докладывают задорно, они по-настоящему влюблены в свой нелегкий, но романтичный труд.
Сироткин очень переживал за своего командира. Ладно бы кто другой, а то Кузовлев — его командир!
— Товарищ командир, — взволнованно обратился он к Захарушкину. — Лейтенант Кузовлев вчера не выполнил перехват. Прицел подвел?
— Прицел тут ни при чем. — Захарушкин усмехнулся. — Сам виноват! Пропустил цель!
Сироткин ожидал, что Захарушкин заступится за своего товарища, как-то оправдает. Такой ответ, а особенно улыбка, которая едва заметно промелькнула на лице лейтенанта, обидели механика. Он недовольно нахмурил брови и зашагал к своему инструментальному ящику…
Оторвав листок от календаря, Кузовлев задумчиво повертел его в руке. «Июль. Двадцатое. Восход солнца в четыре часа тридцать минут, — медленно прочитал он, проникаясь к сообщению астрономов особым интересом. — Долгота дня: шестнадцать сорок. Заход солнца в двадцать пятьдесят семь».
— А у нас солнце здесь живет совсем по другим законам! — громко сказал сам себе Кузовлев.
Он отдернул тяжелую темную штору. Открыл окно и посмотрел на улицу. Напротив общежития девчонки прыгали через веревочку, вокруг них носились неугомонные мальчишки с футбольным мячом. Белая ночь перепутала представление о времени. Детям давно бы надо спать, а они играют вовсю и сна ни в одном глазу. Кузовлев хотел посмотреть на часы, но поленился подойти к тумбочке.
За окном завывал северный ветер, и от его ударов вызванивали стекла: то глухо басили, то чуть-чуть заунывно тинькали. Море штормило. Льдины исчезли, только кое-где мелькали их осколки. Песок около уреза воды потерял золотое свечение и сливался с серо-зеленой тундрой. Кузовлев до сих пор не мог привыкнуть к загадочному свету пепельных светлых ночей. Ходил взбудораженный, забывая о сне и отдыхе. Ему вдруг показалось, что он на юге: ворвался свежий ветер, прогретый солнцем, и зашумели ярко-зеленые деревья. Зажмурив глаза, постарался узнать их по особым приметам. Березы — они потряхивали листвой осторожно, вызванивая, шуршали малюсенькими колокольчиками. Молчаливые ели прослушивались хуже, едва можно было различить, как иголки острой хвои скребли одна о другую.
Кузовлев вспомнил крутой берег Волги, с раскатистыми гудками пароходов и самоходных барж. За двадцать дней, проведенных на волжском аэродроме, он отогрелся от холода и промозглой сырости тундры, забыл о бесконечных, надоедливых дождях. А по возвращении на Песчаную косу начал снова привыкать к Северу.
На лице держался еще загар, но солнце на берегу холодного моря заменяла кварцевая лампа в кабинете физиотерапии. В понедельник по расписанию занятий два часа отведено врачу для лечебных процедур. Однажды Захарушкин зачеркнул «День врача» и размашисто написал красным карандашом: «День солнышка!» «Костя шутник, он всегда что-нибудь придумает», — тепло подумал Владимир о товарище.
На столе перед Кузовлевым лежала раскрытая тетрадь. Собрался написать Наташе письмо, но не знал ее адреса. Он думал о ней неотступно, хотел узнать о ее здоровье, пожелать ей счастья, которое, по его мнению, возможно лишь вместе с ним. Он подчас ругал себя за самонадеянность, но какое-то внутреннее чутье подсказывало ему, что и она помнит о нем.
«Что я мучаюсь! Надо написать в Большой театр, а там ее найдут!» Пошел в коридор за шариковой ручкой. Помнил, что оставил ее в меховой куртке. В полутемном коридоре разлеглась большая кавказская овчарка с круглой львиной головой и обрезанными ушами.
— Это ты, Альма?
Собака приветливо застучала хвостом. В поселке бегало много собак, но особой симпатией пользовалась именно она, Альма. По первому пароходному гудку она прибегала на пристань. Моряков встречала злобно, обнажая желтые клыки. Старожилы рассказывали, что пьяный матрос сбросил с танкера Альму, и она не забыла предательства.
