Бергам и Гаварни, должно быть, не пожелали открыть русским артистам тайну своей грации. Перед нами небрежность чересчур старательная и умысел слишком подчеркнутый. Эта почти деланная веселость и подчас тяжеловесное остроумие – не немецкое ли это шампанское? Асти с его ароматом цветов Комо и французские вина дают более легкое опьянение. Выходки Пьеро тяжелы, а Панталоне марширует на прусский манер. Маски имеют свой климат. Не следует изгонять их из родины. В Неаполе Эвсебий, быть может, вылечился бы от своей меланхолии, но Арлекин угасает под северным небом и становится слащавым. Поглядите: даже костюм его сделан здесь из тусклых тряпок, бесцветных, как лепестки маленького голубого цветка.
Очаровательная естественность, составляющая ценность произведений великого Ватто и маленького Гварди, представляет собою латинское сокровище, употребление которого знаем только мы с Моцартом. Мы остались более довольны первым актом „Праздника у Терезы“, чем „Карнавалом“, который, однако, следует одобрить за некоторые трезвые и искренние сочетания и прелестные детали…»
Громадный успех имела «Шехеразада» и в «Шехеразаде» прежде всего и больше всего Бакст. Как только взвился занавес, так по адресу декораций раздались громовые аплодисменты. Декорации и костюмы Бакста к «Шехеразаде» произвели настоящий фурор и затмили собою все, что до сих пор показывал Парижу Дягилев. Эскизы к ним были приобретены Musée des Arts Décoratifs[137], и французская пресса не скупилась на выражения восторга по их поводу. Более разногласия вызвало применение симфонической поэмы Римского-Корсакова: это применение и искажение музыки обусловило обширную полемику, поддерживавшуюся возмущенной вдовой композитора. В то время как одни критики допускали возможность такого свободного толкования «Шехеразады» Римского-Корсакова, другие, во главе с Пьером Лало, обрушились на Дягилева за кощунство и находили «преступным» самый принцип. И тем не менее даже наиболее всех возмущавшийся Лало… пропел дифирамб «Шехеразаде»: «Но как ни нелепа, – писал он, – как ни постыдна эта манера так искажать выражение и мысль музыки, об этом почти забываешь, когда видишь „Шехеразаду“ – до такой степени захватывает новизна и великолепие спектакля. Чрезвычайно просто распланированная и сведенная к своим основным элементам, декорация представляет внутренность гарема шаха: нечто вроде огромной палатки зеленого, интенсивного и яркого цвета. Этот зеленый цвет, в одно и то же время ослепительный и выдержанный, необыкновенной силы и богатства. Никакого другого цвета, или почти никакого. Всего каких-нибудь два-три рисунка персидской орнаментики, черных или оранжево-красных, на этой обширной зеленой поверхности. Пол покрыт оранжевым ковром более бледного оттенка. В глубине сцены видны двери синего, почти черного цвета. Костюмы мужчин и женщин в своем большинстве имеют те же цвета, что и декорации: красные и зеленые разных оттенков. На этом общем цветном фоне играют и сверкают серебро и золото на костюмах влюбленных негров. Кое-где более глубокие оттенки – например, в одежде шаха, в которой господствует темный синий и фиолетовый цвета, что заставляет вспоминать самые прелестные из персидских миниатюр. Все это составляет ансамбль, исполненный удивительной силы и гармонии: это постоянное очарование и ослепление для взора. Бакст, русский художник, который создал эту удивительную картину, скомбинировав краски декораций и костюмов, в самом деле, – большой художник. Удовольствие, полученное от этого зрелища, тем сильнее, что красота его не остается неподвижной и застывшей, но изменяется и движется каждую минуту. Сплетающиеся и расплетающиеся группы танцовщиц и танцовщиков, постоянно новые и изменчивые контрасты и сближения оттенков, образуемые их костюмами, все это движение, колыхание, потоки цветов – скомбинировано и урегулировано с самым изысканным искусством, точным и в то же время смелым.
„Шехеразада“, безусловно, один из самых лучших спектаклей, а может быть, и самый лучший из всех, которые были предложены нам русскими… Поглядите на любовную оргию негров и жен султана. Взгляните на сладострастие танцев, на страстное безумие движений, порывов, поз. Сравните с этим различные сцены оргий в наших балетах: вы тотчас увидите, на чьей стороне преимущество…»
«Шехеразада» разделяла успех с «Жар-птицей». Такие критики, как Р. Брюссель или А. Брюно, скорее даже отдают предпочтение «Жар-птице», в которой они видят отрешение от традиций для новых форм пластики и новое завоевание Русского балета – музыкальное, которого, по их мнению, до сих пор недоставало дягилевскому балету, принужденному приспособляться к существующей уже музыке: «Наконец-то мы увидели вещь, в которой музыка – не заимствование и не переделка, а нечто самостоятельное, созданное свободным и сильным вдохновением».
