– Мы взываем к Его имени, дабы Он явил нам великую справедливость, ибо мы раскаиваемся в наших грехах и тем угождаем нашему Владыке. – Затем он начал читать нараспев. –
Слова были похожи на те, что Мэй произносила на кладбище. Я подумала, не было ли это еще одним из тех енохианских заклинаний, о которых упоминал Зик.
Затем «священник» обратился к своей завороженной аудитории.
– Кто прострется передо мной в ожидании исповеди в своих грехах? – спросил он.
Несколько прихожан встали и направились к центральному проходу.
Первый из них вышел на площадку перед помостом. Это был мускулистый мужчина лет тридцати или около того, его песочно-русая голова была низко опущена в знак стыда.
– Брат Илай, – приветствовал его «священник».
– Прошу Его милости, – тихо ответил тот.
– Узрите! – провозгласил главный жрец. – Этот агнец признался… в краже!
Прихожане одобрительно зашумели.
Жрец продолжил:
– Он украл зерно у своих братьев. Он согрешил в глазах нашего Владыки. Только Он дарует тебе прощение. Ты должен искупить свой проступок.
«Священник» подал знак, чтобы мужчина поднял рубашку. Мужчина последовал приказу, задрал ее повыше на спине и опустился на колени у ног «священника», обутых в черные сапоги.
Затем «священник» поднял конский хлыст и сильно ударил мужчину.
Все прихожане без малейшего сострадания наблюдали за тем, как этого человека избивают за его грех. После нескольких ударов мужчина рухнул на землю от боли.
– Посмотри в лицо своему господину! – потребовал жрец. – Не будь трусом в глазах нашего Владыки!
Собрав все оставшиеся силы, мужчина со стоном поднялся с пола и встал на четвереньки.
«Священник» ударил еще раз. Кровь потекла по спине мужчины.
Мне пришлось отвести взгляд.
После того как «священник» закончил, мужчина пополз к краю сцены, где женщина в серой кофте накрыла его кровоточащую спину одеялом. Сильный, трудоспособный человек превратился в комок дрожащей плоти и беззвучных слез.
Когда следующий мужчина шагнул вперед к «священнику», чтобы исповедаться в своем грехе, что-то в глубине зала привлекло мое внимание.
Я увидела, как кто-то вошел в зал за последним рядом со стороны женщин.
Черные волосы блестели в свете свечей.
Это была Мэй.
На ней было длинное белое платье на бретельках, возможно, то самое, которое она надевала в качестве костюма Кэрри. Они наверняка накажут ее за то, что она облачилась в нечто столь откровенное и облегающее.
Она поправила платье, готовясь направиться к центральному проходу и, видимо, исповедаться в своих грехах. А это означало, что ее ждет наказание.
Я должна была остановить ее.
Было слишком далеко, и я не могла окликнуть ее так, чтобы никто не услышал. В голове мелькали мысли о том, хватит ли мне времени, чтобы пробраться обратно через боковую дверь и пройти к главному входу в глубине зала.
Мэй пригладила волосы.
Я должна была оказаться рядом с ней до того, как она подойдет к алтарю. Я могла бы пригнуться, выскользнуть из-за портьеры и проползти к ней за скамьями, но это было рискованно. Вдруг кто-нибудь из этих людей поймает меня? Я видела, что они готовы были сделать с теми, кого знали, на что же способны, если перед ними будет совершенно посторонний человек?
Все вокруг погрузилось во мрак.
Сюзанна больше не могла спокойно сидеть на месте – она должна была найти Джулс и Мэй.
Не давая себе времени опомниться, она открыла дверь машины, высунула костыли и поднялась с пассажирского сиденья.
Вдохнув холодный ночной воздух, Сюзанна посмотрела за сарай, где над крышами возвышался церковный шпиль.
На костылях она направилась в ту сторону, пробираясь по жутко тихим улицам.
Она проходила мимо темных домов, пока что-то не привлекло ее внимание. Сквозь щель в занавесках Сюзанна увидела нечто и прильнула лицом к оконному стеклу.
У нее буквально отвисла челюсть.
Сквозь шторы Сюзанна увидела маленького ребенка, подвешенного вверх ногами на перевернутом кресте.
Ребенок висел в каком-то шкафу, но дверца была оставлена открытой. Ноги ребенка были привязаны к верхней части креста, а руки раскинуты в стороны и прибиты гвоздями. Похоже, ребенку заткнули рот, но определить это было трудно, потому что внутри было темно, лишь мерцали угли очага.
