Шошанна ожидала чего-то подобного, однако удар, пришедшийся по щеке, оказался настолько звонким и сильным, что она едва устояла на ногах. Закрыв обеими ладонями горящую щёку, девушка, бросив на стоящего совсем близко немца уничижительный и испепеляющий взгляд, не думая ни секунды, плюнула ему в лицо, вынудив его поражённо отшатнуться.
Воспользовавшись дарованными ей секундами «форы», Шошанна бросилась в сторону входной двери, намереваясь выбежать из квартиры в одном лишь халате (если потребуется). Однако, не успела она даже коснуться медной ручки, как мужская ладонь резко и грубо схватила её за ворот халата, рванув на себя. В то же мгновение послышался треск ткани и выразительный вскрик Шошанны, преисполненный возмущения, гнева и страха.
— Ну уж нет! — яростно произнёс Хельштром, сковывая девушку в кольце своих рук, не обращая даже внимания ни на её ругательства, ни на явные и отчаянные попытки вырваться из его хватки. — Похоже, никто так и не научил тебя манерам, — прошипел на ухо девушки штурмбаннфюрер, кривя лицо от череды ударов, которые та наносила хаотично, целясь то в грудь, то в пах.
— Пусти меня, мерзкий фашист! Не смей ко мне прикасаться! — Шошанна отчаянно брыкалась, извивалась, царапалась, наивно полагая, что Хельштром отступится от своего… Не то чтобы она верила, что подобное вообще возможно, просто инстинкт самосохранения настойчиво твердил ей, что она обязана бороться.
— Я уже к тебе прикасаюсь, — с силой сжав Шошанну в кольце своих рук и обхватив её запястья ладонью, с нескрываемым самодовольством и торжеством победителя прошипел ей на ухо Дитер. И, словно в доказательство своих слов, провёл языком по шее девушки, от открытого участка плеча и до мочки уха, оставив горячий влажный след.
— И что ты мне сделаешь? — скривив тонкие губы в хищном и лукавом оскале, спросил Хельштром, заметив, как презрительно поморщилась Шошанна, стоило только его языку коснуться её кожи.
Шошанна продолжала сопротивляться, однако теперь делала это не так уверенно, в глубине души понимая, что её попытки не приведут ни к чему хорошему — только к боли и унижению. Хельштром же, словно почувствовав это, протянул к лицу девушки свободную ладонь и, с силой сжав острый подбородок, вынудил её посмотреть на него через плечо.
— Чтоб ты сдох! — с нескрываемой ненавистью выплюнула Шошанна, заметив, как губы Хельштрома скривились в насмешливой ухмылке: он знал, что победил.
— Не одна ты жаждешь моей смерти… Но, как видишь, я всё ещё живее всех живых, — проведя пальцем по губе Дрейфус, самодовольно, с издёвкой произнёс Хельштром и, не дожидаясь нового потока проклятий от дерзкой и наглой еврейки, впился ей в губы грубым и болезненным поцелуем, сразу же услышав недовольное и протестующее мычание.
Грубый и жёсткий поцелуй немца, насквозь пропитанный привкусом сигаретного дыма и крепкого алкоголя, казалось, отрезвил Шошанну, заставив её возобновить свои попытки выбраться из его «объятий». Когда же она поняла, что её действия не приносят ровным счётом никакого результата — только сильнее раззадоривают Хельштрома — то решила пойти на отчаянный шаг: она с силой, до крови, укусила его за губу.
В ту же секунду Хельштром оторвался от губ Шошанны и что есть силы толкнул её на диван. Больно ударившись подбородком о спинку, девушка приглушённо зашипела, даже не обращая внимания на громкую ругань и проклятия немца, который, грозно возвышаясь над ней, пытался вытереть пальцами стекающую по губе кровь.
— Какая же ты идиотка… — буквально кипя от злости, процедил сквозь зубы Хельштром, наваливаясь телом на Шошанну, припечатывая её грудью к спинке дивана, вынуждая предпринимать последние жалкие попытки выбраться.
Теперь уже Хельштром не тратил драгоценного времени на обуздание строптивой еврейки. Гнев и злость закипали в нём с новой силой, чуть ли не магмой растекаясь по жилам, а от напускной — равнодушной и спокойной — маски не осталось и следа. Как, впрочем, не осталось и следа от того Дитера Хельштрома, каким Шошанна привыкла его видеть. Сдержанным, холодным, всегда собранным и пугающе спокойным, напоминающим акулу, что, почуяв запах крови, бросается на несчастную жертву.
Сейчас Хельштром больше походил на голодного и яростного хищника: расширенные от возбуждения зрачки, пугающий блеск в глазах, учащённое и рваное дыхание, покрывший его лицо лихорадочный румянец и волосы, всегда идеально уложенные, теперь же растрепавшиеся, с небрежно торчавшими прядями.
Хельштром был не просто зол… Он был опасен. И Шошанна, в которой всё ещё сохранились остатки инстинкта самосохранения, наконец осознала, что такого, как Дитер Хельштром, дразнить не стоит. А потому, когда немец, плотно прижавшись к ней своим телом, принялся резкими и рваными движениями срывать с неё халат, она не стала противиться. Хотя всё внутри неё буквально кипело от злости, ненависти, отвращения и осознания собственного бессилия.
