Дитер не церемонился с Шошанной, разгневанный её «дикарскими» повадками. Оскорблённая гордость, сплетясь с иступлённой похотью и свирепым гневом, вынуждали его проявлять грубость и резкость. Не особо заботясь о желаниях и ощущениях девушки, Хельштром небрежно сорвал с неё халат и бюстгальтер, оставив её практически полностью обнажённой.
Шошанна по-прежнему была повёрнута к нему спиной, однако Хельштрома сей факт, казалось, нисколько не смущал. Наоборот, придавал происходящему оттенки извращённой и дикой игры, в которой руководит и властвует первобытный инстинкт. Хельштром целовал Дрейфус так, как никто и никогда не целовал. Даже Марсель, с которым она делила постель не один раз…
Губы немца, на которых всё ещё остались кровавые разводы, настойчиво скользили по её шее, а язык оставлял влажный и горячий след на коже… Хельштром играл с Шошанной, оттягивая момент неизбежного, вынуждая думать, что он сменил гнев на милость. Однако, стоило только ей потерять бдительность хотя бы на доли секунды, как эсэсовец впивался ей в шею болезненным и долгим поцелуем, принимаясь покусывать и посасывать чувствительную и нежную кожу.
От столь контрастных ласк, одновременно грубых и страстных, Шошанна буквально разрывалась на части, одна из которых требовала продолжения этой извращённой любовной игры, другая же приказывала бороться до победного конца и не отдаваться проклятому фашисту. Но как бы ни был настойчив голос рассудка, подпитываемый испепеляющей ненавистью ко всем, носящим форму СС, девушка с каждой секундой всё более и более поддавалась влиянию Хельштрома. Вот только манили и привлекали её отнюдь не нежность и сладость прикосновений — их попросту не было — но грубость и резкость, что скользили на тонкой грани с болью…
Шошанна никогда прежде не замечала в себе мазохистских наклонностей, уверенная в том, что в её жизни и так было слишком много болезненных и неприятных ощущений, чтобы искать их в сексе. Однако в этот момент, стоя на коленях на старом диване вплотную к своему насильнику, чувствуя обнажённой кожей его сбивчивое дыхание и грубые и настойчивые прикосновения, девушка с горечью и презрением к самой себе осознавала, что в глубине души наслаждается происходящим.
Привыкшая жить в постоянном страхе, окружённая со всех сторон врагами, преисполненная болезненными воспоминаниями о жестоко убитой семье, Шошанна забыла, что значит быть нормальной… Боль, ненависть и жажда мести сплелись в ней так туго, что грань между ними стала едва различима. Чувства и эмоции исказились, приняли превратную форму: то, что раньше прельщало и манило, стало вызывать отторжение одним своим видом, а то, что было ненавистно, теперь привлекало своей недоступностью и неправильностью.
И если раньше юная Шошанна Дрейфус бежала в объятия матери, желая получить порцию тепла и нежности, то теперь, в этот самый момент, она стояла обнажённой перед фашистом, дрожа от каждого грубого поцелуя-укуса и болезненного прикосновения.
Осознав, что девчонка прекратила бесполезное и наивное сопротивление, Хельштром, хищно и напряжённо осклабившись, провёл ладонями по её рукам вверх, к плечам и ключицам. Резко дёрнув Шошанну на себя, он вынудил её откинуть голову на его плечо, упершись щекой в острый подбородок.
— Я всегда получаю то, что захочу… И ты не станешь исключением, — тихо и горячо произнёс Хельштром на ухо Дрейфус и, заметив отголоски презрения и злости на её лице, накрыл ладонями маленькие холмики груди, болезненно и грубо сдавив между пальцами напряжённые вершины, услышав несдержанный и резкий вздох в ответ на свои действия.
Самодовольно хмыкнув, Хельштром продолжил свою «забаву», однако теперь его прикосновения стали грубее, резче, ощутимее. Казалось, он желал подобным образом наказать Шошанну за её безрассудную глупость и неподчинение. Хельштром настойчиво терзал пальцами пики сосков, царапая ногтями чувствительные ареолы. Прикусывая и посасывая кожу на шее и плечах Шошанны, он в то же мгновение проводил по покрасневшему участку влажным языком, вызывая дрожь в её теле.
Однако прикосновения, которые должны были причинять дискомфорт, вызывали лишь неправильное и необъяснимое наслаждение, которое, пронизывая каждую клеточку тела Шошанны, разогревало в ней похоть — откровенную и низменную.
Она уже и сама плохо понимала, что с ней творится… Но разум упорно отказывался работать, а неудовлетворённое желание требовало немедленного выхода, вызывая болезненно-сладкие спазмы в лоне. И Шошанна, сама того не понимая, подавалась бёдрами назад, навстречу едва ощутимым движениям немца.
От осознания собственного положения — унизительного, недостойного и позорного — Шошанне становилось тошно. Но низменные потребности, подогреваемые близостью штурмбаннфюрера и его бесстыдными «ласками», брали верх над убеждениями и принципами, вынуждая уподобляться дешёвой проститутке, готовой отдаться первому встречному при виде купюр.
