Теперь
Он готовил вздох настолько мощный, чтобы наконец передать всю глубину ощущаемого дискомфорта, когда защёлкали замки и дверь распахнулась.
Вошла толпа прислужниц, каждая в белой рясе, с лицом, преисполненным неземного благочестия и молитвенной шалью, расшитой фразами из Писания. Одна с трудом удерживала на спине тяжёлую деревянную конструкцию с гигантской открытой книгой на ней, вторая брызгала чернилами, пытаясь следовать за первой и одновременно писать на возвышающихся страницах. Третья несла на шее венок из цветов, огромный, почти касающийся пола. Четвёртая сжимала серебряный цирцефикс в одной руке, пачку молитвенных листов в другой, стеклянные глаза закатились к потолку, губы в непрерывном движении бубнят непрестанную молитву о благословении всевышнего, Спаситель и всех святых.
— А вот и клоуны, — прохрипел барон Рикард, качнувшись на своей трости, чтобы принять вертикальное положение — если можно использовать слово «вертикальное» для настолько сгорбленного существа, что его нос почти касался пояса.
Служительницы расступились, и показались две седовласые женщины: кардиналы, судя по их малиновым поясам и шапкам, не говоря уже о драгоценных кольцах на драгоценных цепях. Одна была чрезвычайно высокой и стройной, благосклонно озиралась вокруг, как богачка, пришедшая раздать милостыню. Другая — с морщинистым лбом и суровым взглядом — относилась к невысоким и крепким. Это, заключил Бальтазар, были не кто иные, как кардиналы Жижка и Бок, противоположные полюса руководства церкви, главы Земной Курии и Небесного Хора. На первый взгляд не слишком впечатляло.
— Не против? — двух старух оттолкнула локтями десятилетняя девочка в простом белом одеянии. Уперев руки в бёдра и критически приподняв бровь, она оглядела невольную паству.
Вот и она: Бенедикта Первая, Папа-ребёнок. Выборы новой Святой Матери никогда не обходились без споров, но этот конкретный выбор девочки, явно не достигший возраста родительства, вызвал всеобщую ярость и осуждение, отлучение трёх мятежных кардиналов и нескольких десятков епископов, едва не привел к ещё одному непоправимому расколу церкви, несмотря на весь предполагаемый магический потенциал девчонки.
— От простой глупости к фарсу, — пробормотал под нос Бальтазар. Он никогда не отличался терпением к религии, являющейся не более, чем оплачиваемым суеверием.
— Простите, все! — пропела Её Святейшество, совсем не выказывая раскаяния. — Франкский посол принёс мне птицу, и она выглядела такой смешной! Как она называлась?
Кардинал Жижка выглядела почти такой же униженной этой сценой, как Бальтазар:
— Павлин, Ваше Святейшество.
— Прекрасные цвета. Вы ожидали меня?
— Нет, Ваше Святейшество. — брат Диас сверкнул подобострастной улыбкой и поклонился ниже последнего кающегося грешника.
— Нет, нет, нет, нет...
— Да, — протянул барон Рикард, разглядывая свои пожелтевшие ногти. — Разве у нас был выбор?
Её Святейшество только заулыбалась ещё шире.
— Ну, если бы вы были Папой, люди приносили бы павлинов вам, но вы — суровый вампир.
Барон издал долгий вздох:
— Устами младенца…
Из угла раздался едва слышный стон, и бормочущая служка пошатнулась, молитвенные листы выскользнули из бессильных пальцев и заплясали по полу на сквозняке. Служка свалилась на бок в обмороке, и одна из её соратниц немедленно заняла место сжав руки и закатив глаза к потолку, улыбающиеся губы задвигались в непрерывной молитве. Бальтазара застали в состоянии, в котором он проводил большую часть времени: где-то между презрением и завистью. Он понимал, какой всё это вздор, но поддаться лжи так же утешительно для верующего, как для мудреца — познать истину. На мгновение он не мог не задаться вопросом — действительно ли лучше быть унылым циником, чем восторженным простаком?
Бок обмахивала бесчувственную служку пачкой упавших листов с молитвами, но один по случайности оказался у босой ноги Бальтазара. На одной стороне были нацарапаны благоглупости, но он с немалой долей волнения заметил, что другая совершенно пуста. В суматохе было просто сдвинуть ногу в сторону и прикрыть этот клочок бумаги. Он не мог сдержать торжествующую улыбку, когда почувствовал трепет листа под ступнёй. Он освободится от этих унижений и отомстит так, что зарыдают мученики! Они все пожалеют о том дне, когда осмелились перейти дорогу Бальтазару Шаму Иваму Дракси!
Жижка откашлялась, когда так и не пришедшую в себя служку вытащили в коридор.
— Мы совершим обряд связывания, Ваше Святейшество? У вас сегодня напряженный день.
— Пф-ф-ф-ф-ф-т, — фыркнула Бенедикта Первая. — У всех напряжённый день. Быть Папой не так уж и весело, как можно себе представить.